Сережка послушно уставился на кукол. Они будто ожили, на ноги поднялись, ходят по столу-то. И мнится ему: у одной куклы — лицо матушки, ласковое, доброе; а другая будто тиуном кажется, хитро глаз щурит. Боязно Сережке стало, холод по спине побежал. Попятился было, да ноги не идут. Руку поднял крест сотворить, да не слушается рука. Колдун бормотал что-то, все быстрее да быстрее, вот он почти закричал, окропил кукол водою и поджег.
— Зри, Сергий: первый черный дым пройдет, а как покажется легкий дымок, души их отлетят да упокоятся.
Сережка смотрел во все глаза, но тяжелели веки, туманилось в голове. Показалось ему, будто белый дымок вверх поднялся, он кивнул и без сил провалился в крепкий сон.
Когда Сережка очнулся, солнце уже высоко поднялось. Старик стоял спиной к нему и что-то толок в ступе. Услышав шорох, колдун оглянулся.
— Ну, Сергий, как спалось тебе?
Тот помотал головой, пытаясь отогнать остатки дремы.
— Получилось у нас?
— Получилось…
— Они теперь в раю?
Старик пожал плечами.
— Эк, какие вы все — рай вам подавай! В покойном месте они. В покойном! Не шатаются по земле без призору… Ступай домой, Сергий. Отец, чай, извелся, тебя ожидаючи.
Сережка вышел на воздух, поглядел по сторонам: кругом лес непроходимый.
— И куда ж мне идти? — спросил он старика.
Тот встал рядом, махнул рукой.
— От солнца ступай, к Усолью и выйдешь.
Сережка надел котомку, подхватил лук и двинулся в путь. На прощанье услышал за спиной:
— Ты никому не сказывай, чего тут было. В волхвованьи обвинят, грех это…
— Не скажу, — пообещал Сережка, оглянулся и не увидел уж ни старика, ни избушки его.
Чудно: как и не было ничего, ровно привиделось. Помимо воли по спине побежали мурашки. Приказав себе не думать о колдуне, он решительно двинулся домой.
Пока пробирался по лесу, засомневался: доброе ли дело сотворил — с колдуном спознался, волхвовал! Супротив Божьей воли пошел. А ну как прогневается Господь да покарает? Так ведь не со зла же он, а чтобы материной душе помочь… Неужто Господь не поймет его?
Едва добрался Сережка до Усолья, как сразу отправился на исповедь. Иона схватился за голову, когда вслед за отцом, только что покаявшимся в давнем смертоубийстве, в церковь сын заявился да о своем грехе рассказал. Иона строго выговорил ему, наложил епитимью, и Сережка с легким сердцем поспешил домой.
— Зрите, зрите! Звезда летит! — Мишаня проводил ее взглядом, вздохнул: — Далеко упала…
— А чего, надобно, чтоб те в руки? Она, чай, жгется? — Андрейка Клестов обиделся, что не он первый звезду увидел, и стал, не мигая, глядеть на небо, боясь пропустить другую.
Пришла пора покоса. Все Усолье выбралось на луга заготовить сено для своей животины. В эту пору даже соль не варили, давая отдохнуть и варницам. Взрослые, притомившись за день, уснули, а ребятишки, собравшись в кружок среди скошенной травы, все толковали о том да о сем. Стрекотали сверчки, где-то далеко ухал филин.
Сережка, слушая дружков, покачал головой.
— Не, то не звезда, то ангел за душою усопшего полетел.
— Это за чьею же душою? — откликнулся Елисейка Александров. — За Аверьяновой? Иль за маманею твоею? Более-то в Усолье покуда никто не помирал.
— Не ведаю… Мало ли добрых людей на свете помирает… и не в Усолье, а далее где… — вздохнул Сережка.
— Не, они с собою порешили, маманя твоя да тиун, таких ангелы на небо не берут, — возразил Мишка.
— Много ты ведаешь, Мишаня! Упокоились их души-то, упокоились, — уверенно заявил Сережка.
— Упокоились? — озадаченно поглядел на него дружок и догадался: — А-а! Так ты за тем к колдуну ходил?!
Сережка, не отвечая, откинулся на спину. Высоко в небе, в глубокой черноте, рассыпалось несчетное множество светящихся точек. Они мигали, будто манили, притягивали к себе, и чем дольше смотришь, тем больше их становится.
— Поглядите-ка, сколь звезд-то ныне! — восхитился Сережка. — Как же ангелы успевают все зажечь?
— Их, знать, много, ангелов-то? — Мишка задумчиво поковырял в носу и тоже улегся рядом.
Андрейка Клестов вдруг поворотился к ним.
— Сережка! А ведь за Аверьяновой душой мог ангел прилететь: не сам он себя порешил. Убили его…
— Не болтай зазря, — отмахнулся Елисейка.
— Убили! Я ведаю, кто его убил! — воскликнул Андрейка. — Вот те крест!
— Ну? — Сережка приподнялся на локте, насторожился.
— Отец твой!
— Чего?! — Сережка вскочил, по-никитински сдвинул брови и сжал кулаки. Даже в темноте было видно, как побледнело его лицо. — Ты ври да меру разумей! Мой батюшка не убивец! Чирей те на язык!