— Ей-богу! — побожился Андрейка. — Видал я его тою ночью… ну, когда тиуна-то убили… У сборной избы отец твой стоял, от тиуна вышел…
— Ну и чего? Вышел — стало быть, нужду к нему имел, по делу заходил.
— Во-во! После того дела-то и мылся! В бочке мылся, ругался, рычал даже.
— Ну и мылся, тебе-то чего?
— Нешто у него своей бочки-то нету? У вас в дому, чай, мыльня. На что он помыться к избе сборной поперся? А наутро Аверьяна-то и нашли.
— Ты, Андрейка, чего желаешь? Чтоб я тя за вихры оттаскал? Иль еще чего? — грозно двинулся на него Сережка. — Сам он, тиун, с собою порешил — это всем ведомо. Один ты вперекор мыслишь. Не наговаривай напраслину! Иль побить тя все-таки, в разум ввести?
— Не-не… — испугался дружок, попятился, — так я, почудилось…
— Ну, гляди! Никому более на моего батюшку не наговаривай! Не то не поздоровится! А ежели по Усолью слух пойдет, так я буду знать, что ты болтаешь. Берегись о ту пору!
Андрейка быстро-быстро закивал головой. Дружки молчали. Да и чего скажешь? Несладко Сережке: брата да мать схоронил, а теперь еще отец убивцем окажется. Пускай уж как сложилось, так и дальше пойдет. Нечего минувшее ворошить.
Более об Аверьяне в Усолье не поминали. Жена его, забрав сына, уехала в Чердынь, в избе их поселился другой тиун. И далее новые заботы легли на плечи усольцев: жизнь потекла своим чередом.
С осени Сережка начал работать на промысле. Он возвращался домой вспотевший, усталый, но довольный: отец учил сына всему, что сам ведал. Сережка схватывал все на лету и скоро давал уже дельные советы, удивляя Никиту и работных своею смекалкою. Весь он просолился, волосы его побелели, руки огрубели. Глаза по-первости слезились от дыма да едкого пара, а после попривыкли. И не мыслил уж себя Сергей без промысла, работа захватила его без остатка. Забавы канули в прошлое, детство кончилось, — усольские ребятишки быстро взрослели.
Глава VII
— Аннушка, князь Михайло приехал, к себе зовет. Князь Ковер, весь седой, но еще бодрый, едва отпустив слугу, принесшего ему радостную весть, тотчас в нетерпении побежал в терем к жене. Анна Федоровна, раздобревшая, статная, в просторном домашнем платье, выговаривала что-то дворовым девушкам, которые, понурясь, стояли вкруг нее. Поворотившись к мужу, она уточнила:
— Князь Лыков? — и осуждающе проворчала: — В деревне ему не сидится. Ныне чем далее от Москвы, тем спокойнее. Да жену, поди, привез и Наталью?
— Все и воротились, — подтвердил Ковер. — Ныне же к нему поеду, давно не видались. Где Васятка?
— А где он? На конюшне небось. Как подарил ты ему жеребенка, его оттоле не выманишь!.. Ступай, поищи, — отправила княгиня одну из девушек.
Та с облегчением выскочила в сени, подруги проводили ее завистливыми взглядами.
— Ты, Иван Андреич, долго-то не засиживайся у Лыковых, — напутствовала Анна Федоровна мужа. — Не ровен час, на пути государя станешь.
— Не тревожься, Аннушка, — ласково погладил Ковер ее плечо. — Со слугами поеду, чай, я не холоп какой — князь!
— То-то, что князь… Афанасий Бутурлин тоже не из холопов, а языка лишился. А иные-то и вовсе без голов остались: шибко скор суд у государя.
— Нету его ныне на Москве: в Коломне государь, с войском. Не тревожься, Аннушка, — повторил Ковер.
— Ну, коли так, ступай с Богом, Иван Андреич. Васятку-то переодеть надобно, чай, перемазался на конюшне. Иди, приготовь ему чистое, — приказала княгиня другой девушке. — А и все ступайте, — отпустила она остальных.
Ковер с Лыковым угостились на славу, о том, о сем потолковали, новости разные обсудили да о государе покуда не молвили. Заскучавшему Васятке разрешили на двор пойти.
— Чего-то дочь твою, Наталью, не видать, Михайло Василич. Не хворает? — осведомился Ковер.
— Не хворает, Бог милует, — отчего-то тяжко вздохнул Лыков. — Увидишь еще, налюбуешься.
Отпустили слуг. Оставшись наедине с шурином, князь Михаил, сбавив голос, спросил:
— Слыхал я вести недобрые о государе нашем. Правда ли это, Иван Андреич?
Ковер кивнул удрученно.
— Воистину недобрые вести о недобрых делах: с толпою знатных отроков носится государь верхами на конях по улицам да площадям московским, людей топчет, бьет да грабит. Давеча холопа моего Кирьяна насмерть задавили…
— Государь? — ужаснулся Лыков.
— Государь… — подтвердил Ковер.
— Знать, бес в него вселился? Прежде-то, слыхал я, он животину мучил.
— Ныне на людей перекинулся.