Еще один день. И так уж три месяца он в войске: то в стане, то в Коломне. Надоело! Крымского хана ждет, а тот и не торопится. Сын его Иминь минувшею зимою пограбил в Одоевском да Белевском уездах, и более крымцы не нападали. Знать, сведал хан о войске, что ждет его, опасается? Скукота! На Москву, что ль, вернуться? Иль еще куда направиться? Может, на богомолье?
Вошел Федор Воронцов, поклонился, подал государю умыться.
— Скушно, Федор, — посетовал Иван. — Одни и те же лики, что на Москве во дворце. Также спорят о старейшинстве, наговаривают друг на друга, козни строят… Злобят меня супротив то одних, то других. У-у, наветчики!.. Зимою и тебя оговорили, помнишь ли? Кабы не Макарий… Что делать? Кому верить?
— Ты, государь, себе верь, — отважился дать совет Воронцов. — Ты-то, чай, лучше других ведаешь, кто люб тебе.
— Я-то ведаю, да они, вишь, шибко ладно сказывают. А как правду от кривды отличить? Я верить никому не могу, боюсь… Помню, как бояре в малолетстве моем об себе пеклись да грызлись, меня не стесняясь. Я уж лучше всех сподряд наказывать стану.
— Как же всех-то? — усомнился Федор. — Так и невиновные попадутся…
— Уж лучше пусть один невиновный за чужой грех поплатится, чем виновный кары избежит, да после крамолу устроит, — изрек Иван. — Врага надобно жалеть, когда он у ног твоих поверженный лежит!
Воронцов удивленно поглядел на государя: ликом юн, а послушаешь — будто он жизнь прожил. Натерпелся с малолетства, озлобился. «Спаси и сохрани, Господи, от гнева государева!» — мысленно перекрестился боярин.
— Ну, чем ныне забавляться станем? — обратился к нему Иван.
Немалым отрядом выехали на звериную ловлю. Да не успели еще никого загнать, как впереди увидели войско. Кто-то, не разобравшись, закричал:
— Крымцы!
В смятении охотники едва не рассеялись, да вовремя разглядели, что в войске том чуть полсотни человек наберется и что лица не татарские. Подъехали ближе — оказалось: к государю прибыли пищальники новгородские. Вперед выступил детина с окладистой бородой, поклонился великому князю и начал было челом бить на наместника новгородского: мол, тот неправды чинит, обирает да обижает жителей.
Иван, не слушая, нетерпеливо ерзал в седле. Конь под ним беспокоился, переступал ногами, прядал ушами.
— Убирайтесь прочь! — вдруг разгневавшись, крикнул Иван новгородцам и приказал своим дворянам расчистить путь.
Новгородцы растерялись, но едва слуги государевы попытались разогнать их, начали кидаться комьями грязи, а после изготовили пищали да пригрозили:
— Стрелять станем!
— Вы на государя?! — рассвирепели дворяне и, выхватив сабли, потеснили смутьянов конями.
Раздались выстрелы, произошла настоящая битва. Иван, изрядно напугавшись, с малой свитой хотел было проехать к стану, но его не пропустили. Яростно поворотившись, он ускакал кружным путем, на ходу выкрикивая ругательства и беспощадно нахлестывая коня.
Едва добрался разгневанный государь до стана, как послал отряд схватить бунтовщиков. После позвал к себе дьяка Захарова и велел учинить сыск, кто подговорил новгородцев к смуте, распорядился найти виновных да жестоко их наказать. Немного придя в себя, государь хватился Федора Воронцова. Ему доложили, что князь остался в лесу, надеясь уладить все миром.
— Как же — миром! — возмутился Иван. — Они ж стрелять стали! На государя руку подняли! Дерзкие! Едва не пристрелили меня! Федор-то, поди, и не живой уж… Как появится — пусть враз ко мне идет!
Воронцов с дворянами приехали под вечер, привезли с собою убитых. Запыленный, пропотевший, вошел он в государев шатер. Иван, едва увидев верного слугу, бросился к нему.
— Живой! Уж не чаял зреть тебя! Ничего! Выведаем, кто подучил, — накажем!
— Да они уж и так наказаны, государь, — устало отозвался Воронцов. — Десять человек с обеих сторон зазря погибших да немало раненых — это ли не наказанье? Удалось утихомирить их… Вот уж горячие головы! Они ведь челобитье тебе, государь, подать хотели. Почто разгонять стал? Выслушал бы…
— Челобитье? Нет! Вооружились пищалями да на государя пошли! Неужто веришь в челобитье-то? Его мирно подают, просят. А они — требуют! Не пойму я тебя, Федор, или ты тоже супротив меня мыслишь? — прищурившись, Иван испытующе поглядел на князя.
Бояре, бывшие в шатре, возмущенно загомонили. Воронцов возвысил голос:
— Не супротив тебя, Иван Васильевич! Я разобраться хочу!..
— То не твое дело! Сыск уж идет, — оборвал его государь. — Ступай!.. Все ступайте!
Дядья Глинские, Юрий с Михаилом, остановившись поодаль от шатра, шептались в темноте.