Мои монгольские товарищи как-то притихли за столом, боясь нарушить наш с Мюллером разговор — разговор двух противников в минувшей войне.
Герман Мюллер не воевал против нас, но его детство, как и мое, пришлось на военные годы. И в его памяти остались незаживающими рубцами американские бомбежки, гибель родных, полное одиночество, а затем и полуголодная послевоенная жизнь.
— Знаете, ребята, — говорит нам на прощание Герман, — я никогда себя так хорошо не чувствовал, как здесь в Гоби. Здесь очищаешься от всего ненужного, чем мы напичканы, здесь сливаешься с природой и осознаешь, что все мы — одна большая человеческая семья.
Мы тепло распрощались с нашим новым знакомым. Наутро он улетел в Улан-Батор, увозя свой охотничий трофей, незабываемые впечатления и обретенное здесь душевное спокойствие. А наш путь лежал уже в дикие места — в горы с загадочным названием Эрдэнэ-Цогт.
Вот она, окаменелая радуга!
С вершины одинокого останца открывалось необозримое каменистое плато, освещенное нещадно палящим солнцем. На темно-серой «марсианской» поверхности его, испещренной многочисленными лунками, зловеще поблескивал вороненым пустым «загаром» базальтовый щебень. А кое-где среди этих отшлифованных буйной стихией камней торчали «поленья» окаменелой древесины — все, что осталось от палеозойского леса, некогда покрывавшего склоны гобийских гор. Кругом простирались лишь мертвые россыпи камней да чудом пробившиеся к жизни яркие пучки оранжево-красной травы. К вечеру изнуряющая жара спала и после дневной сауны можно было с наслаждением вдыхать чистый хрустально-прозрачный воздух. И, странное дело, все окружающие предметы, от причудливых скал до камешков в россыпи, еще недавно расплывавшиеся в мареве и казавшиеся призрачными миражами, вдруг приобрели необычайную резкость и словно спроектировались на передний план, на единую плоскость, как на полотнах монгольских художников.
Впечатление усиливалось от густо-фиолетовых, как бы аметистовых, вершин Эрдэнэ-Цогт, застывших в бездонной синеве. И сама каменная гряда, и одиночные скалы-останцы, высившиеся в виде памятников среди мертвой природы, постоянно менялись в окраске — они то озарялись каким-то волшебным пурпурным сиянием, то неожиданно гасли в холодной синеве сумерек. Тишина вокруг стояла такая первозданная, что звук от упавшего камня отдавался в ушах гулким, звенящим эхом. Какое-то неведомое дотоле чувство владело в тот момент мной. И было в нем леденящее ощущение беспомощности и одновременно величия человека перед лицом вечной и не подвластной ему до конца природы — природы, которую мы неустанно познаем, открываем ее тайны, живем ею и одновременно пытаемся переделать, ведем с ней извечный спор «кто — кого», забывая подчас о том, что и сами мы являемся частью ее и составляем с ней единое целое. Хотелось неподвижно и бесконечно созерцать окружавший меня мир, слиться воедино с пустыней и сидеть, уподобясь Будде, в молчаливом ожидании чуда вроде счастливого прозрения. Но чуда не происходило. И не было ответа на мучивший меня вопрос: где эта «окаменелая радуга», ради которой мы топчемся здесь уже несколько дней.
Поначалу все казалось воистину радужным и не предвещало огорчений. Мы сразу же отыскали россыпь окаменелого дерева на южных склонах холмистой гряды Эрдэнэ-Цогт. Россыпь оказалась внушительной по размерам — даже по первым скромным подсчетам площадь ее составляла не менее трех квадратных километров. При этом она была удобна для эксплуатации, поскольку все окаменелое дерево практически концентрировалось на поверхности и в тонком поверхностном слое (1–1.5 м). Окаменелое дерево прослеживалось почти повсеместно и имело вид уплощенных обломков — «дощечек» — длиной по 20 см, образовавшихся при раскалывании стволов по волокнистости древесины. Нередко встречались и крупные обломки — «поленья» — и фрагменты стволов диаметром до 0.5 м.