— Хэлло, Билл! Как чувствуешь себя?
— Признаться, скверно, Юри. Голова трещит — то ли от виски, то ли от страхов, которые нагнал на нас этот удивительный пророк пустыни. Я рад судьбе, так неожиданно забросившей меня в пустыню, и теперь, признаться, чертовски не хочу уезжать! А каковы твои планы?
И тогда я, придвинувшись вплотную к Биллу, рассказал ему о своем ночном разговоре с Лубсаном, о тайне Эрдэнэ-Цогт, которую он обещал нам сегодня открыть.
— О’кэй, Юри! Продолжение следует! — встрепенулся Билл, вылезая из спального мешка и быстро одеваясь.
Юрта между тем начала наполняться нашими спутниками. После традиционного неторопливого чаепития Билл объявил о своем решении задержаться еще на несколько часов и совершить экскурсию на горы Эрдэнэ-Цогт.
Я взглянул на Лубсана. Старик сидел, скрестив под собой ноги, полузакрыв глаза, с бесстрастным, как у бурхана, лицом.
Все уже были готовы немедленно отправиться с Биллом к горам Эрдэнэ-Цогт, как внезапно раздался голос Лубсана: «Зогсоо! (Остановитесь!). Я сам поведу туда наших гостей. Мы пойдем туда только втроем — таково мое желание».
Быстро собравшись, мы вышли из юрты. Золотистый теплый свет струился с лазурных небес, пьянило сладостное чувство простора. Тревожные мысли, передавшиеся мне от Лубсана, постепенно уходили куда-то в глубь сознания. Природа была чиста и прекрасна, и ничто, казалось, не помешает ей остаться такой навсегда. Далеко на горизонте в золотистом воздухе зыбко дрожали сиреневые холмы Эрдэнэ-Цогт. Легкий и звенящий, как стрела, ветерок, вырвавшийся на простор, гнал впереди себя, не встречая преграды, легкую серебристую пыль.
Мы сели в «газик» и устремились навстречу сиреневой гряде. Обогнув с севера россыпь окаменелого дерева, мы проехали немного по вздыбленной равнине и осторожно остановились у самого подножия гор.
Расслоенные темными неровными полосами теней, густо-фиолетовые, как аметист, склоны холмов застыли в суровом безмолвии. За ближней грядой холмов тянулась следующая — такая же неестественно фиолетовая, какая-то неземная. Она то вспыхивала на солнце, то внезапно угасала и сливалась с синим сапфировым горизонтом.
Оставив шофера у машины, мы втроем стали потихоньку подниматься по пологому каменистому склону ближнего холма. Впереди, заложив за спину руки, в своем желтом монашеском дэле, подпоясанном красным кушаком, шел Лубсан. Поднявшись на плоскую голую вершину холма, Лубсан остановился. Остановились и мы с Биллом, который, воспользовавшись свободной минутой, сразу защелкал фотоаппаратом. И тут я заметил впереди, в нескольких шагах от нас, сооружение из камней в виде пирамиды высотой 1–1.5 м. Это было обо, которое мне не раз приходилось встречать на вершинах гор, на перевалах, возле развилок дорог, у минеральных источников-аршанов. Обычно обо разукрашены разноцветными лоскутками материи, а между камней положены кусочки сыра, хлеба, рога и целые черепа животных — жертвоприношения Хозяину — Духу горы, перевала или дороги.
Вскоре мы подошли вплотную к обо. Разглядывая его, я не заметил никаких ритуальных предметов, ничего, кроме самого камня, целиком состоящего из окаменелого дерева.
Видя наше нетерпение, Лубсан начал говорить.
— Это и есть Эрдэнэ-Цогт-обо — жертвенник Драгоценного пламени. Вы хотели узнать тайну названия этой горы — она здесь — в этом камне.
И с этими словами старик снял с вершины обо самый верхний камень величиной с ладонь и бережно протянул его мне.
Это был уплощенный обломок многоцветного окаменелого дерева, аналогичный найденному нами в россыпи. Однако меня поразил необычный природный рисунок камня, хорошо проступавший в его продольном сколе: на основном зеленовато-желто-коричневом фоне с едва сохранившейся текстурой древесины резко выступали палево-красные, расходящиеся в разные стороны пятна, удивительно напоминавшие язычки пламени.
— Это и есть Эрдэнэ-Цогт — Драгоценное пламя, — торжествующе произнес Лубсан. — Я обнаружил его в чулуужсан мод и своими руками соорудил из него обо.
Стоявший рядом Билл нацелился, было, фотоаппаратом на обо, но Лубсан остановил его запрещающим жестом.
— Знак Огня венчал боевые знамена воинов, защищавших свою отчизну. Перед знаком Огня давали клятву. Дайте и вы клятву у этого обо, — проникновенным голосом произнес Лубсан. — Поклянитесь сеять добро между людьми! Мир могут спасти только добро и разум!
Лубсан замолчал и выжидательно посмотрел на нас. Мы с Биллом, проникшись серьезностью момента, исполнили пожелание старика.
— Теперь возьмите себе этот священный огонь, воплотившийся в камне, и храните его, — сказал Лубсан, протягивая мне и Биллу по кусочку камня размером со спичечный коробок. — Пусть этот камень принесет вам обоим добро и поддержит огонь в ваших сердцах!
Мы вернулись в кочевье, когда солнце было в зените. После прощальной трапезы Билл начал собираться в дорогу.
Перед расставанием из юрты вышел Лубсан, держа в руках большую пиалу, наполненную до краев верблюжьим молоком. По старинному монгольскому обычаю, как это требовалось перед дальней дорогой, он плеснул молоко на колеса газика, а остатки его вылил в желтую пыль дороги. На счастье!
Билл подошел ко мне и протянул руку.
— Гуд бай, Юри!
— Гуд бай, Билл! Привет твоей Миссисипи!
— О’кэй! Привет твоей Волге!. Бог даст, может, когда-нибудь сплаваем вместе на плоту или лодке, если, конечно, к тому времени наши реки не превратятся в мертвые водоемы.