— А как Бадигина? Что дальше, Володя?
— Что дальше? Слушай!
Вначале все складывалось удачно и сулило методу сердоликотерапии большое будущее. Но этого, к сожалению, не произошло. На пути этого метода встала вся бюрократическая система страны.
Первый и решительный удар по методу сердоликотерапии нанес Минздрав, посчитавший этот метод знахарством и категорически запретивший его применение для лечения. Но, несмотря на запреты, неуемная Бадигина втайне продолжала свои исследования, писала в различные высокие инстанции. Безуспешно. А в годы войны ей удалось применить свой метод для лечения раненых в сибирских госпиталях. И снова последовали запреты и гонения на неугомонного автора отечественной сердоликотерапии. Но все же, несмотря на гонения, Евгения Ивановна продолжала применять свой метод и в послевоенные годы. Она вылечила своим сердоликовым прибором около двух тысяч больных с различными заболеваниями, что подтверждено заключениями многих авторитетов медицины. Однако до конца своих дней мужественная женщина так и не получила признания, а разработанный ею метод сердоликотерапии был забыт.
— А ты сам веришь в целебные свойства сердолика? — спросил я Супрычева.
— Видишь ли, — ответил он, — сердолик сам по себе не обладает радиоактивностью. Она у него ничем не отличается от радиоактивности обычных пород и минералов или вот этой пляжной гальки. Все дело, возможно, в минеральных включениях, присутствующих в сердолике, в частности гейландита. Я специально подбираю образцы сердоликов с включениями для исследования, может, ключ к разгадке именно в них? Как знать? Надо изучать сердолик из разных месторождений и районов мира. Будешь в Монголии — обязательно отыщи сердолики в пустыне Гоби. Там они необычайно красивые, оранжевые и красные, — мечтательно выдохнул Супрычев.
— Неужели лучше карадагских? — осторожно спросил я.
— Может, лучше, но мне все равно дороже и приятнее наши крымские. Ну, как, отдохнул? Давай еще раз побродим по Карадагу, когда еще вновь посетим его!
Тайна, пришедшая из глубины веков
Это случилось в 1983 г. во время моей ленинградской «камералки». «Камералкой» (официально — камеральный период) принято называть время, когда геологи-полевики, вернувшись после пяти-шестимесячного отсутствия домой, занимаются на своей базе обработкой собранных за летний период полевых материалов. Они составляют геологические карты, считают запасы полезного ископаемого, пишут проекты и отчеты, а также плодят массу всевозможных бумаг в условиях бумажно-бюрократического разгула, не миновавшего и такую прикладную отрасль науки, как геология. И потому светлым пятном, желанной отдушиной на фоне многогранной камеральной мороки является сам камень, ради которого ведется полная тягот работа в поле и эта, «бумажная», в камералке.
Каждый геолог привозит из своего региона камни, которые старательно и всесторонне изучает, определяет их свойства и в конечном итоге оценивает их качество и возможности практического использования. И что бы он ни делал — распаковывал ли ящики с привезенными геологическими образцами, просматривал ли шлихи под бинокуляром или оценивал тот или иной самоцвет после обработки, — любая работа с камнем — истинное удовольствие.
Такое удовольствие испытывал и я в тот памятный день, разбирая в одном из наших камнехранилищ старые пробы и геологические образцы почти двадцатилетней давности, привезенные с Урала, из Сибири, Средней Азии и других регионов. И тут случайно я наткнулся на старый, почти прогнивший ящик, из которого высыпалась галька обыкновенного халцедона светлосерого и бледно-желтого цвета. Ничего особенного в ней не было — обычная проба, забракованная из-за низкого качества сырья и по чистой случайности оставшаяся на складе. Я бы оставил ее без внимания, если бы не галька бледно-желтого халцедона.