Площадь, которую мы покрывали пешеходными маршрутами, находилась на окраине Южно-Керуленского флюоритоносного района, в диком и слабоизученном месте. Каждое утро после завтрака, состоявшего из неизменно соленого чая с молоком и миски лапши с вяленой бараниной, мы отправлялись в параллельные маршруты на весь день. Экипировка каждого из нас была стандартной: синяя хлопчатобумажная куртка и такие же брюки (почему костюм был синим, не знаю, возможно, чтобы лучше видеть друг друга в пустыне), туристские ботинки или кожаные сапоги (предохраняющие от укусов змей и прочих обитателей пустыни), светозащитные очки, компас, молоток, полевая сумка с картами и рюкзак за плечами с фляжкой воды, банкой консервов и сухарями. Находившись за день по пустыне, к вечеру мы все брели в условленное место встречи, где нас, усталых и измученных, поджидала наша «выручалочка» (ГАЗ-66), отвозившая всех в полевой лагерь.
По такой схеме мы отработали за неделю довольно большой участок, который не порадовал нас находками флюорита: кроме нескольких маломощных кварц-флюоритовых жил (точнее «жилешок»), серьезных рудопроявлений обнаружено не было. И все же потерю времени и сил мы частично компенсировали попутными находками халцедона, которого было на поверхности предостаточно. Встречались среди обломков обычного серо-белого халцедона и отдельные миндалины сердолика, а в одном из последних маршрутов мне встретилась даже россыпь сердолика. Россыпь по гобийским масштабам была невелика, но поразила меня своим сердоликом. Словом, я не мог уехать на другой участок, не побывав еще раз на этой удивительной россыпи.
И вот, набросив на плечи рюкзак, захватив самое необходимое, пообещав своим товарищам вернуться через четыре часа, я направился к россыпи.
Я любил ходить в маршруты один, испытывая при этом удивительный прилив бодрости от единения с природой. А первозданная, дико-красивая природа Гоби вызывала особое чувство восторга, удивления и какого-то неосознанного доверия. И не было в этом чувстве ни малейшего оттенка тревоги или страха перед пустыней, о котором столько писали путешественники. Я тогда еще не был знаком с крутым нравом монгольской пустыни и не знал, на какие неожиданные сюрпризы она способна.
Местность я знал хорошо, природные ориентиры давно уже примелькались, и я коротким путем вышел на желанный объект. Вот она, широкая каменистая равнина с густо-лиловыми пологими сопками, оттеняющими горизонт. А вот в этой ложбине, змейкой обвивающей два вытянутых холма, и сама россыпь. Вокруг — шоколадно-коричневый, до черного, базальтовый щебень, а на нем сердоликовые голыши — миндалины округлой и эллипсовидной формы.
Опускаюсь в волнении на россыпь. Поднимаю с земли сердолики и складываю их возле рюкзака. Они здесь почти все хорошо прокрашенные — то лимонно-желтого цвета, то оранжевые, как зрелый апельсин, то вдруг буровато-красные, как на Карадаге. «Вот бы сюда Володю Супрычева, отвел бы душу на монгольском сердолике, — подумалось мне. — Кстати, надо поискать по его совету в сердолике включения и отобрать соответствующую пробу».
Словом, увлеченный работой, я забыл о времени и, что еще хуже, не заметил перемены в погоде. Вначале появился свежий гобийский ветерок, затем он погнал легкую, как дым, пыль. Она шла на меня плотной стеной, и кожа ощущала сухое и горячее ее прикосновение. Прошло совсем немного времени и прозрачный пейзаж пустыни превратился в душную серую мглу. Небо, еще недавно такое высокое и лучезарное, превратилось в свинцово-серую громаду, по которой неистово метались, словно в шаманской пляске, черные сгустки облаков.
Дело принимало скверный оборот — налетела «элсэн салхи» — песчаная буря, о которой мне не раз рассказывали. Надо было что-то предпринимать, причем незамедлительно. Можно было налегке, оставив рюкзак, до краев наполненный сердоликом, кратчайшим путем возвратиться в лагерь. Если поторопиться, то за час можно было добраться до своих. Был и другой выход: постараться найти какое-нибудь природное укрытие и в нем переждать стихию. Однако ничего подходящего, кроме одиночных глыб базальтов, торчавших из земли, не было.
Не помню, чтобы я обдумывал какие-то варианты. Была надежда, даже уверенность, что я успею добраться до лагеря. И, оставив (не без огорчений) рюкзак с сердоликом на россыпи, я пустился в обратный путь. Я прошел совсем немного, когда душная серая мгла окончательно поглотила землю и все ориентиры пропали. Казалось, что весь песок поднялся в воздух, закручиваясь столбами в пыльные смерчи. Густая горячая пыль забивала глаза, уши, нос; стало нечем дышать. А дальше случилось невероятное: закручиваемый сильным вихрем, я сбился с пути и через некоторое время снова вышел на россыпь к своему рюкзаку, полузасыпанному песком. Тогда я достал компас, но ветер выбивал его из рук, а стрелка его не двигалась. Во рту пересохло, я достал из полевой сумки фляжку с солоноватой теплой водой и сделал несколько глотков, ощущая на языке все ту же густую тошнотворную пыль.