– Сомневаюсь, – заметил Майорчик, – не такой у нее вид, чтобы в ней было восемь тысяч четыреста.
– Как это по виду вы можете говорить?
Майорчик обиделся.
– Касса, в которой деньги, она не такую внешность имеет. Эта касса какая-то задумчивая. Позвольте мне головную дамскую шпильку обыкновенного размера.
Головную дамскую шпильку обыкновенного размера достали у машинистки в месткоме. Майорчик вооружился ею, закатал рукава, подошел к кассе, провел по шву пальцами, затем согнул шпильку и превратил ее в какую-то закорючку, затем сунул ее в скважину, и дверь открылась мягко и беззвучно.
– Восемь тысяч четыреста, – иронически усмехался Майорчик, уводимый человеком с пистолетом, – держи шире карман, в ей восемь рублей нельзя держать, а вы – восемь тысяч четыреста!
Действительно, никаких восьми тысяч четырехсот там не было. Потрясенная комиссия вертела в руках документ, представлявший собою угол, оторванный от бумаги. На означенном углу были написаны загадочные и неоконченные слова:
«Map…
золот…
1400 р…»
– Позвать эксперта, – распорядилась комиссия.
Эксперт явился и расшифровал документ таким образом: «Марта – такого-то числа… золотой валютой… 1400 рублей».
– Где же остальные семь тысяч? – стонала комиссия.
У Хохолкова на квартире в старых брюках нашли вторую половину разорванного документа, и было на ней написано следующее:
«…уся, милая, бесценная,
…ая, целую вас
…аз и непременно приду сегодня вечером. Ваш Хохолков».
Сложили обе половины. И тогда комиссия взвыла:
– Где же все восемь тысяч четыреста? Поганец труп, куда же он задевал профсоюзные деньги?! И куда он сам девался, и почему пожарная команда не может откопать его на дне местной реки?!
И вот в одну прекрасную ночь ревизионная комиссия, возвращаясь с очередной ревизии, столкнулась в переулке с человеком.
– С нами крестная сила! – воскликнула комиссия и стала пятиться.
И было от чего пятиться. Стоял перед комиссией человек, как две капли воды похожий на покойного Хохолкова. Вовсе он не был посиневшим и не распух…
– Позвольте, да ведь это Хохолков!
– Ей-богу, это не я! Я просто похож, – ответил незнакомец, – тот Хохолков потонул, вы про него и забудьте. Моя же фамилия – Иванов, я недавно приехал. Оставьте меня в покое!
– Нет, позволь, позволь, – сказала комиссия, держа Хохолкова за фалду, – ты все-таки объясни: и у тебя родинка на правой щеке, у тебя глаза бегают, и у Хохолкова бегают. И пиджак тот самый, и брови те же самые, только кепка другая, ну, так ведь кепка же не приклеенная к голове. Объясни, где восемь тысяч четыреста?!
– Не погубите, товарищи, – вдруг сказал незнакомец хохолковским голосом и стал на колени, – я вовсе не тонул, просто бежал, мучимый угрызениями совести, и вот ключ от кассы, а восьми тысяч четырехсот не ищите, дорогие товарищи. Их уже нет. Пожрала их гадина Маруська, местная артистка, которая через день делает себе маникюр. Оторвался я от массы, дорогие товарищи, но, принимая во внимание мое происхождение…
– Ах ты, поросенок, поросенок, – сказала ревизионная комиссия, и Хохолкова повели.
И привели в суд. И судили, и приговорили, и посадили в одну камеру с Майорчиком. И так ему и надо. Пусть не тратит профсоюзных денег, доверенных ему массою, на чем и назидательному уголовному роману конец. Точка.
Акафист нашему качеству
Следует заговорить полным голосом о качестве нашей продукции…
Вот именно. Я давно уже собираюсь заговорить. И именно полным голосом.
В самом деле, я, правда, не изобретал тепловоза профессора Ломоносова и не принимал у гроссмейстера Капабланки ничью под гром аплодисментов восхищенных комсомольцев в Бассейном зале Дома союзов. Я человек форменно маленький, но, тем не менее, я имею право ходить в носках за свои трудовые деньги.
Ведь носки, в конце концов, не рысаки в яблоках и не бриллиантовые кольца. Носки – предмет первой необходимости…
Но прежде чем говорить о носках, я расскажу про шубу на белкином меху. Шуба еще важнее носков.
Получив ордер на 210 рублей по рабочему кредиту, я двинулся в государственный магазин.