Это Макарку устраивало, и, подумав немного о светлом будущем, он крепко и спокойно уснул.
Поднял хозяин рано, но Макарка чувствовал себя хорошо отдохнувшим. Даже рука меньше болела. Лобачев торопливо одевался.
— Понимаешь, Макар, — сказал он, — пока мы спали, контра обнаружилась. «Дядька» твой разговорился. Бегу я, ладно? А ты ступай к нашему дежурному. Жди меня там. Найдешь?
Как не найти, ЧК через дорогу. Дождется Андрея, когда он контру поймает, и попросит отправить на станцию. Загостился в городе, пора и честь знать. И тут как обожгло Макарку — записка Вологжанина!
Хорошее настроение пропало.
Чекист уловил перемену, но истолковал по-своему.
— Ты не горюй, доктор не уйдет. Вот только освобожусь, я тебя самому главному профессору покажу... Считай, ты уже здоров!
Знал бы он Макаркину печаль! Ну как скажешь, что надо идти к чертову Розерту? И не нужны Макарке его деньги, без коровы обойдутся. Но Вологжанин...
— Дядя Андрей, а Вологжанина выпустят?
Чекист присвистнул.
— Нашел о ком думать. Он птица важная, его ты не скоро увидишь, если вообще доведется встретиться.
Может, показать проклятую бумажку Лобачеву? Нет, скажет: утаил, контра такая!
Поплелся Макарка со двора, чувствуя, как дымится мамкина кофта от записки Вологжанина.
— Макар, а ну-ка стой!
Вздрогнул Макарка, остановился.
Лобачев краюху хлеба протянул.
Едва отошел, опять Лобачев:
— Макар!
«Вот теперь хана, — решил Макарка. — Раскусил меня чекист».
А он газетку сует, заверни, мол, хлеб, как бы не отобрали.
Побрел Макарка узеньким переулком, проклинает себя: «Буржуйский пособник! Тебе как человеку поверили...» До чего безрадостная жизнь, а, все записка виновата, ни дна ей ни покрышки. Вытащил записку — пальцы затряслись. Хочет порвать ее на множество клочков и не может. Вопреки воле рука сама вдавила квадратик бумаги в хлебный мякиш, от которого отщипывал лакомые крохи.
Уф, отлегло от сердца, дышать легче!
Так и шел по залитому солнцем большому городу куда глаза глядят. Возвращаться в ЧК было совестно, а как попасть домой — он не знал.
На мощеной улице встретилась колонна красноармейцев. Много их, впереди строя командир на коне, бинокль поблескивает, на боку сабля покачивается. Бойцы идут весело, по сторонам не глазеют.
— Чехов бить! — завидует незнакомый городской мальчишка и скачет вприпрыжку. Чинный господин теснит Макарку с тротуара, на красноармейцев не смотрит, нехорошо ему от одного их вида делается.
Колонна скрылась за поворотом, вслед полевая кухня прогрохотала, и улица опустела. Редкие прохожие ближе к домам жмутся. Тетка с бидоном пробежала, злющая собака загавкала. И вдруг — выстрел, еще один...
Из-за ближнего каменного дома два мужика топают сапожищами, у одного в руке наган. «Да это же Розерт!» — ахнул Макарка и, струсив, как заяц, закрутился на месте. То ли Розерт не признал, то ли не до приискового знакомца было, но пронесся мимо. А второй, набежав, двинул Макарку локтем, как кувалдой.
Очнулся мальчик и увидел: лежит тот мужик на спине, ногу подогнул, рядом кровь. А над ним стоит Лобачев, ну да, Лобачев! А Розерта нигде нет, ушел от чекистов.
Лобачев Макарке не удивился:
— Давай с нами. Повезем этого гада в больницу, а потом...
Уже далеко отъехали — хватился Макар свертка с хлебом. Здорово шарахнул его бандит!
Так сам по себе и решился вопрос о записке.
(3) Макарово озеро. Июнь 1988 года
После наваристой ухи Саня быстренько вымыл посуду, предвкушая продолжение рассказа деда Макара, и подсел к нему. Старик осторожно погладил ногу, поморщился, возвестил:
— Можжит, опять дождю быть...
Саня взглянул на ясное небо, но спорить не стал.
— Сомневаешься в прогнозе? Напрасно, это у меня верный барометр. Только вот дороговато я за это бюро прогнозов заплатил. Через него, можно сказать, и в плен попал.
— Как в плен? — не понял мальчик.
— А так, обыкновенно, — горестно усмехнулся Макар Андреевич. — Под Харьковом в сорок втором...
Он поворошил сучья в костре, помолчал, проверяя себя: а надо ли бередить прошлое, стоит ли?
— Стратегии, конечно, по молодости не понимал и слова-то такого не слышал. Сейчас, знаю, вся война по полочкам разложена, на генштабовских картах расписана и обнародована.
Сказали нам, надо Харьков вернуть, ну и пошли вороча́ть. Я командир отделения, у меня семь человек. Роте нашей поручили к вечеру невеликую шоссейку западнее городка Балаклеи оседлать. Вот и вся стратегия.