— Ты ее прочел? — Розерт впился взглядом в пленного.
— Только начало. Там упоминалось ваше имя и шла речь о каком-то варианте. Да, я припоминаю: второй вариант...
— Второй? — подобрел Розерт. — Ты уверен?
— На память не жалуюсь.
— А почему не прочел записку полностью?
— Ее прочтешь, — буркнул Макар. — Я и тогда, и сейчас в иностранных языках ни бельмеса...
— Что такое «ни бельмеса»?
— Ну не разбираюсь... А там не по-нашему...
— Правильно, не врешь, — одобрил Розерт. — Не должно быть по-вашему. Дальше!
— Дальше? Владислав Антонович оказался прав, меня выпустили, какой с пацана спрос. Пошел к вам в гостиницу, хотел выполнить просьбу Вологжанина, он обещал, что вы дадите мне за это столько денег, что можно корову купить...
Розерт кивал.
— И не дошел... Тогда Екатеринбург урками кишел, вот и подловили они меня, керенки мамкины забрали и записку.
— Так. А за что Вологжанина арестовали? Что ты слышал?
— Не слышал ничего. А вот изумруды, которые при нем нашли, видел на столе у следователя. Знатные камни, скажу вам.
Глаза Розерта расширились, налились кровью. Казалось, его сейчас хватит удар.
— Так он был с саквояжем?!
...Черемушник. Барский дом. Блестящая, подрагивающая кожа взнузданного жеребца... А вот Владислав Антонович Вологжанин. Он выходит на крыльцо, в руках у него сума...
Это и есть саквояж. В нем изумруды? Наверное.
...Подвода медленно покидает прииск. За воротами Вологжанин останавливается, закуривает...
— Саквояжа не видел, а несколько камушков нашли в его шинели.
Розерт грязно выругался.
— Ворюга дворянская! Голубая кровь! Жадность погубила!
В один миг Макару стала ясна туманная история, в которую он попал в восемнадцатом году. Вологжанин, припрятав драгоценные камни где-то возле Воскресенского, шел на встречу с Розертом, но угодил в руки чекистов. И тогда он послал на связь его, Макара Воронкова... И теперь Розерт ищет клад, и снова Макар должен привести его к цели.
— Ты знал, что изумруды, много изумрудов, закопаны на Рассохах?
Пленный напрягся, весь превратившись в слух. Музыкой прозвучало для него родное название. Эвон куда подался Вологжанин с саквояжем!
— А ты хитрый, Макарка. О, это мне нравится, так поступают деловые люди. Ты не терял записку, ты показал ее человеку, владеющему французским языком. Ты был на этом месте. Так ведь? — Розерт перевел дыхание. — Но ты вдруг испугался. Да, ты испугался. У коммунистов все общее, а ты не захотел делиться с государством. В одиночку брать не решился — ЧК по головке не погладит. Я верно говорю? Ты умно поступил, Макар. Когда мы скоро придем на Урал, поделим с тобой сокровища... Как это? По-братски. И ты богат, и я богат.
Розерт, вернув превосходное настроение, оглушительно захохотал. Он не обманывался насчет записки. Конечно, Макарка говорит правду, она пропала бесследно.
Ну и бог с ней, запиской. Розерт из Макара вытянул главное — ротмистр выбрал второй вариант. А это значит, изумруды в Рассохах. В этой чертовой глуши без проводника не обойтись. А Макар чем не проводник? Итак, он убьет двух зайцев, как говорят русские, угодит начальству и себе проводника обеспечит.
(3) Макарово озеро. Июнь 1988 года
Барометр Макара Андреевича прогнозирует точно — вместе с темнотой навалился и глухой дождь. Он разогнал комаров и заставил людей перебраться в сторожку.
В сторожке было сухо и тепло. Макар Андреевич быстро погрузился в сон, Саня приткнулся на его лежанке с краю. Глядя в крохотное оконце, задумался о своей жизни. Получалась у него какая-то ерунда. Ничего на свете не видел, «не был», «не участвовал», «не имеет»...
Саня не заметил, как задремал.
Разбудил его стук в дверь. В полутьме увидел, как вышел на улицу дед Макар и почти сразу вернулся, с ним в избушку зашел высокий, плечистый человек.
Макар Андреевич зажег свечку.
— Э, да ты не один... Кто квартирует? — голос был Сане незнаком. Да и вошедший стоял боком, никак не разглядишь.
— Инженера Ладыгина с «Буревестника» знаешь? Так это его паренек гостит.
— А, это того, что за рубежом работает. Как же, рыбачили вместе не однажды, славный мужик.
— Точно, Борис Иванович, и рыбак он мировой. Парнишка вон тоже приохотился.
Человек, которого дед Макар назвал Борисом Ивановичем, сбавил голос:
— Как бы не разбудить. Ему наш разговор ни к чему.
Саня, собиравшийся встать, крепче зажмурил глаза. Ему было стыдно притворяться, что спит, но и подниматься теперь показалось неловко.