В прихожей, подперев поясницей стену, пытаюсь стянуть босоножки — онемевшие пальцы путаются, и я сквозь зубы дёрганно втягиваю воздух, предпринимая ещё пару бесполезных попыток.
Артём, молча захлопнув дверь, терпеливо наблюдает за этим жалким зрелищем, и как только его руки тянутся мне помочь, я отшатываюсь как от чумы.
— Мы не ходим по дому в обуви. Помнишь? — очередная цитата прилетает мне в спину. Естественно помню. Свои же слова. — Она царапает…
— Плевать.
Направляюсь к лестнице и почти успеваю смыться. Но на второй ступени он в пару размашистых шагов меня настигает — ловит мою кисть и одним резким рывком оборачивает к себе.
— Убери. Руку. — сбивчиво шиплю, не в силах протолкнуть слова сквозь замкнутое обидой горло.
Если попытаюсь — разрыдаюсь на месте или вцеплюсь ему в глотку. А мне нельзя ни то, ни другое. Лимит унижений на сегодня исчерпан.
— Я просто хочу убедиться, что у нас всё в порядке, — его незаконно-бархатный тембр касается виска, обжигая выдохом кожу. — Один поцелуй.
Пальцы властно смыкают мой подбородок, чуть вздёргивая вверх. Пронизывающий взгляд, и сердце гулко падает. А перед глазами вспыхивает картинка: как он целует её… или она его? Да плевать.
Приподнимаюсь на носочки, почти касаясь его рта, делаю пару опасно-сладких глотков тёплого дыхания со вкусом арбузной жвачки. И наконец нахожу в себе силы.
— Пока не сотрётся её помада, — томно шепчу, проводя словами по его скуле. — Я к тебе не притронусь.
С привкусом гордости на языке… или это горечь? Разворачиваюсь и иду наверх, сбиваясь в шагах, но заставляю себя подниматься нарочно медленно.
Пусть смотрит. Пусть давится.
— Там нет помады, — доносится снизу с таким возмущением, будто он обвинён в убийстве.
Периферическим зрением ловлю застывший профиль: он тщательно вытирает губы и раздражённо демонстрирует пустую ладонь.
— На твоём месте я бы ещё антисептиком обработала, — зло отчеканиваю уже со второго этажа.
***
Щелчок затвора. Я в безопасности.
В комнате скидываю платье прямо на пол — небрежно переступаю через горстку ткани. Даже не пытаюсь повесить. Слишком много чести для столь фееричного вечера.
Падаю поперёк кровати. Лежу. Смотрю в потолок, и ничего не вижу. В голове трещит. Мысли искрят, как в трансформаторной будке: коротят, голыми проводами цепляются друг за друга — перегорают, так и не успев стать нормальной, оформленной фразой.
Он не целовал её.
Целовал.
Не целовал.
Да какая разница, Мышь? Ты всё видела.
«Сталкерша». Конечно.
Все они сталкерши, пока не оказываются под тобой. А я?
Кто я?
В какой-то момент мне просто хочется, чтобы все эти разнополюсные мысли расхуячили друг друга. Просто — бах. И всё. В моей трансформаторной будке вышибло пробки.
А вдруг с Алиной было всё тоже самое?
С психом перекатываюсь на живот, утыкаюсь носом и нечеловеческим, надрывным воплем ору в одеяло:
— Сука! Сука! Сука!
Даю себе пять минут на истерику. Ору и избиваю кулаками матрас, а вдоволь наоравшись, жадно сглатываю сухость во рту, словно не пять минут, а неделю ползла по пустыне морального истощения.
Меня противно передёргивает от ощущения липкости: она повсюду. Кожа зудит от чужих взглядов, от его ладоней, от хриплого голоса, который всё ещё стоит в ушах, как послевкусие дешёвого алкоголя.
Нужно поскорее всё это смыть.
Больше получаса стою под горячим душем, тупо гипнотизируя швы в плитке — просто потому, что мне страшно выходить за пределы этой комнаты. Делать вид, что я и мир продолжаем вращаться, будто ничего не случилось, почти физически больно. Мокрые, тяжёлые пряди падают на лицо, на покрасневшие плечи — я даже не откидываю их назад.
Вытираюсь кое-как, натягиваю сорочку, махровый халат и смотрю на себя в зеркало.
Да ты просто сияешь, блин. Так держать.
Спускаюсь вниз поставить чайник, и ровно в этот момент в замке проворачивается ключ. Я по инерции замираю, и почему-то перестаю дышать.
Дверь распахивается, и в прихожую вваливаются мама и Влад.
Весёлые. Разгорячённые. Цепляют спинами стену, словно им не сорок плюс, а по двадцать с хвостиком, и они только что сбежали с выпускного — целовались в машине и теперь смеются, потому что любовь слишком коротка и прекрасна, чтобы тратить её на признание остальных форм жизни.
В конкретном случае — меня.
Сдерживаю смешок: мама с растрёпанной прядью у виска, щёки алые, глаза по-кошачьи блестят — счастье из неё просто хлещет. Влад придерживает её за талию, что-то шепчет на ухо, и она хихикает, по-дурацки мило запрокидывая голову.