Так быстро я ещё никогда не раздевалась.
В пару дёрганых движений стягиваю сорочку — лямка назойливо путается в прядях, а трусики исчезают юркой тенью где-то в пределах кровати.
Возвращаясь, сразу нахожу опору руками — хватаюсь пальцами за металлические холодные прутья, как за поручни.
Ах, вот для чего изголовья кроватей.
Так, обнажённой, я чувствую себя до такой степени открыто, что перспектива контролировать темп и дистанцию, хватаясь за стабильный металл, кажется мне соломинкой утопающему.
Удивительная штука: я выше. Но, пересекаясь с его дерзким, абсолютно блядским взглядом снизу, не могу избавиться от ощущения, будто контролирует он.
Дьявольская смесь: опьяняющей власти, оголённых нервов под дразнящим движением языка и безрассудной похоти развязывают мне руки метафорически и отрывают от изголовья буквально.
Я хватаю его за волосы, пальцы ног находят опору в его груди, а звуки, вырывающиеся из моего рта… им насрать, что под нами этажом ниже родители.
Я вою. Скулю. Стону. Хнычу и всхлипываю. Почти рассыпаюсь, когда вдруг движения становятся жёстче: язык упрямо вальсирует вокруг клитора, всасывает — и тот мгновенно резонирует поднывающе-сладкой пульсацией.
Он продолжает издеваться, кидая меня из нежности в грубость; чередуя плавные, мягкие, с оттяжкой зализывания с жёстким, разрывающим меня на тысячи беспомощных атомов темпом.
А как только он проникает внутрь, я и вовсе теряю рассудок. Невыносимо. Жарко и липко. Щетина садняще царапает кожу. Влажные выдохи ошпаривают низ живота, а унизительно-сексуальные причмокивания густым пунцом заливают щёки.
Мужские грудные стоны отдаются волной вибрации где-то в глубине, распаляют меня до предела, и я, улыбаясь, начинаю двигаться в такт. Господи, я… трахаю. Его. Рот.
Ощущения сгущаются, наслаиваются друг на друга, смешиваются с онемением ног, нехваткой воздуха и рассыпанной по моей спине цепочкой нежных касаний: поясница, талия, линия позвонков. Всё, до чего он дотягивается, колет мурашками.
Запрокидываю голову, следом переминаюсь пальцами назад по его рёбрам — ищу опору. Но вместо неё его руки ловят мои запястья. Сжимают. И, кажется, не планируют отпускать.
В таком беспомощном состоянии я падаю в бездну, рвусь на клочки, до пересохших связок. Стону. Всхлипываю. И почему-то плачу. Тёплая капля стекает по виску, по уху, разбивается о плечо, и следом градом плывут остальные.
«…ты течёшь, потому что я позволяю» Стучит безжалостным пульсом в ушах.
Сглатываю, пытаюсь смочить пересохшие связки. От таких истошных, нечеловеческих звуков они сейчас как земля в Сахаре. Меня ещё пару раз судорожно подбрасывает остаточной дрожью.
Контрастным холодком обдаёт запястья, и я отвлекаюсь на ползущее тепло под моей ладонью — его пальцы находят мои и переплетаются, моментально согревая онемевшую кожу.
Нет.
Вздрагиваю и чудом нахожу в себе силы высвободиться из его ладоней, подняться. Колени дрожат, взгляд расфокусирован, а ощущение липкости по всей внутренней стороне бёдер вынуждает их противно липнуть друг к другу при каждом шаге.
Учащённо дыша, натягиваю сорочку и принимаюсь хаотично рыскать: вскидываю одеяло, шарю под подушками, даже заглядываю под кровать.
Господи, да где же вы?
— Мышь, что происходит?
— Куда-то делись мои трусы, — вскидываю руки, не глядя, и продолжаю рыскать.
— Серьёзно?! — он приподнимается на локтях, вытирает лицо тыльной стороной ладони.
— Спасибо, Артём. — бросаю с психом, не обнаружив белья и под кроватью, выпрямляюсь и решаю прекратить поиски. — Всё, что касается секса, ты великолепен. Не к чему придраться.
Одёргиваю зачем-то сорочку.
— А всё остальное… — вжимаю пальцы в переносицу, но ни хрена не полегчало. Ком подкатывает с новой силой. — Не нужно усложнять. Знаешь, мы не обязаны спать вместе.
Он молча смотрит на меня. Ещё минута — и я не выдержу, сорвусь и... останусь. Широкими шагами уношу себя к выходу, игнорируя:
— Лик, останься со мной, — в спину.
Рука на секунду замирает на ручке. И звонкий хлопок двери глушит его почти отчаянное «пожалуйста» — в воздухе. Но не в груди.
Глава 25. Передумал. Счет — 2:2
Артём
Охуенно.
Обожаю Мышь всякую, но такую — дерзкую, злую и безбашенную особенно. Соблазн мотивировать её тёмные стороны ревностью и всякого рода хернёй велик. Но ласковая Мышка, заползающая верхом, шепелявящая, когда ей хорошо (это только предположение), и мурлыкающая утром: «Отстань, у меня ещё пять минут» — не идёт ни в какое сравнение.