— Блять! — визжит.
Руль живёт своей жизнью, заставляя тачку вилять, и я быстро накрываю её вжатые пальцы сверху ладонью.
— Лика. Плавно, — цежу.
Удивительно ровно для того, в какую горошину у меня сжались яйца.
— Я жму! — огрызается.
— Вижу. Ослабь.
Капля уверенности, с пару десятков моих атрофированных нервных клеток — и мои девочки, кажется, начинают ладить.
Я выдыхаю.
— Ты мне сейчас про «плавно» рассказывать будешь? — бросает она, не глядя, но уже с этой чёртовой саркастичной интонацией в голосе.
Мой угол губ произвольно взлетает вверх.
— Чтобы ты понимала, — удобнее оседаю в кресле, — я сейчас впервые молюсь.
— Считаешь, я настолько опасна?
— Считаю, ты восхитительна.
Не моргая, она врезается в меня взглядом, недоверчиво вскинув тонко расчерченную бровь. Кто-то ещё не привык к моим комплиментам.
— Не смотри на меня, — увожу её рассыпающееся внимание обратно к дороге. — Смотрим туда, куда мы хотим доехать живыми.
Она обиженно фыркает, но больше не спорит. Взгляд возвращает вперёд.
И о чудо, мы едем.
Сначала рваными кусками: руль ведёт, моя тачка, кажется, в ахере — не понять, кто кого сейчас испытывает на прочность. Мышь то перехватывает его чрезмерно дерзко, то замирает, будто любое лишнее движение, даже здесь, может закончиться катастрофой.
Преодолев один чёртов заход, я уже почти не контролирую траекторию — просто получаю кайф, читая её. Где зажалась, где отпустила, где почти решилась довериться.
— Чуть мягче, — тихо вклиниваюсь.
Мышка не отвечает, только прикусывает губу и почти незаметно корректирует манёвр, рывки сразу глохнут.
Ещё круг.
Суета постепенно сходит на нет: плечи реже подпрыгивают к ушам, вдохи ровнее, а в движении рук появляется логика. Не судорога. Руль поддаётся почти идеально, если бы не…
— Лика, ещё раз перепутаешь, я начну подписывать стороны!
— Да блин, я просто не понимаю, где тормоз, — импульсивно вскидывает руки и тут же, опомнившись, вцепляется снова. — Нет, понимаю. Просто… не угадываю и отвлекаюсь.
— Зачем тебе тормоз? Мы едем.
— Вдруг пригодится!
От абсурда, который вылетел из её рта, она сама заливается смехом — протяжно, выдыхая напряжение сквозь сомкнутые губы, и тут же делает невозможное. Собирается, возвращая уже сосредоточенный взгляд вперёд. Без моего участия.
И, вопреки логике, в поворот снова заходит рывком. Психует. Руки дёргаются, уводя руль не в ту сторону.
— Мышка, право.
— Я знаю, где право! Не смотри на меня, ты нервируешь.
— Не это право. Другое, — намеренно извожу. Когда-нибудь ей же надоест путать?
— У меня нет другого!
— Уже есть, — обречённо вздыхаю.
В очередном заходе запаздывает на четверть секунды, но потом дожимает, и колёса мягко выравниваются, почти аккуратно входя в поворот.
— Вот так… — с трудом притупляю гордость. Просто, чтобы её не сбить.
— Я сама! — взвизгивает. — Ты видел? Сама! Господи, это так круто!
В какой-то момент, почти по щелчку, её пальцы перестают душить руль и начинают вести. Из плеч уходит дёрганье, и она больше не спасает ситуацию. Едет! Моя Мышка — едет! С явным, почти детским удовольствием позволяя себе кайфовать от процесса
А я позволяю её себе.
— Это просто наркотик какой-то! Артём, я теперь не слезу отсюда. Можно быстрее? — строит глазки, наивно хлопая смоляными ресницами.
— Я хочу быстрее. Ну, пожалуйста-а-а, — уговаривает.
— Ладно. Давай ещё круг. — оборачиваюсь к ней, даже не пытаясь скрыть поехавшую улыбку. — Давай с ветерком. Ускоряйся.
Чуть приоткрываю окна, добавляю мотивирующую музыку и просто любуюсь.
Она смеётся, жмурясь от ветра, и на это мгновение словно забывается. Отпускает себя. Как тогда в баре. Как в беседке под мерцание уличных ламп. Как в постели со мной.
Музыка в салоне становится громче — она выкручивает её наугад, не глядя, и тут же подхватывает ритм, едва заметно покачивая плечами.
Ветер врывается в приоткрытое окно, треплет ей волосы, выбивает пряди к лицу — она сдувает их коротким выдохом.
Я не могу остановиться её разглядывать. Как солнце цепляется за пряди, скользит по щеке, вспыхивает на ресницах, и она щурится сильнее, но не сбрасывает ни скорость, ни это своё чертовски лёгкое состояние.
— Ты такая красивая, — восхищаюсь, убавляя звук ровно настолько, чтобы слова не затерялись в басах.
И она пробивает меня улыбкой — яркой, тёплой и абсолютно настоящей, до щемящего чувства в районе грудины. Я почти что к нему привык.