— Ну… там эстетичнее, — выдумываю на ходу.
Чем плох диван? Чёрт. Понятия не имею. Не уютно. Ляжки проваливаются, выставляясь в невыгодном свете. Тут отдыхают родители, в конце концов. Всё это как-то… стрёмно.
— Эстетичнее… — вторит он, и из его уст это звучит ещё абсурднее. — Снимай джинсы.
— Ещё чего, — дёргаюсь с намерением встать, но Артём оказывается быстрее. Вскакивает, нависая надо мной, щёлкает пуговицей моих джинс и стягивает их с таким рвением, что я съезжаю затылком по мягкой обивке дивана едва ли не на середину.
— Шлёпать меня будешь? — нервно хихикаю я, отползая обратно.
— Нет, — ухмыляется он, хищно склонив голову ещё ближе, будто я уже что-то должна. — А какие ещё фантазии в твоей закомплексованной голове?
Закомплексованной?! Молча давлюсь воздухом.
Оставляя меня в одних трусиках, он выпрямляется и тут же ложится рядом, упираясь подбородком в моё плечо, даже не потрудившись раздеться.
На минуточку, я — почти голая.
— Поласкаешь себя?
— Что?! — меня накрывает нервным хохотом. Ёжусь. От холода или, даже скорее, от липкого стыда, который медленно сковывает по рукам и ногам.
— Приспусти трусики… — шорох убийственных слов касается моего уха. Он громко сглатывает. — …и поласкай себя.
В ответ я только мычу, отрицательно качнув головой, надеясь, что это больная шутка.
— Брось, Мышка… Ты же хочешь. Покажи, как ты это делаешь, когда я не рядом.
Колеблюсь считанные секунды, пока его уверенные в своих действиях пальцы не цепляют тонкую шлёвку моих трусиков.
Сдаюсь и стягиваю царапающее кружево к коленям, приподняв ягодицы. Почему я ведусь?
— Обычно я делаю это в спальне! — моё отчаянное формальное «нет» плавится на его языке. Тепло родных рук прокатывается по внешней стороне моей ладони, захватывает и решительно тянет её вниз.
— А сейчас сделаешь в гостиной.
Ладно.
Нездоровая динамика всего происходящего — посреди гостиной, в рассвет белого дня, становится мелочной, когда я подушечкой среднего пальца мажу по клитору.
Плевать на сладкую тягу, пульсирующую внизу живота, отлетевшая поволока в радужке карих глаз напрочь затуманивает мой разум. Я прикрываю глаза.
— Нет. Смотри на меня, — обрывает его приказ, и я врезаюсь взглядом в напряжённые черты его лица.
В натянутые в острую линию скулы, в прикрытый густыми ресницами, тягучий от похотливого блеска взгляд. И в распахнутые влажные губы. Они встречают каждый мой выдох, пьют стоны, поглощая звук на самых высоких нотах. Сытятся.
— Можешь глубже?
— Сумасшествие.
Чёрт. Эти команды — с иллюзорной возможностью выбора. Манипуляция чистой воды. Разум считывает, но коротит: под движением его языка у пульсирующей вены на шее, под пальцами, грубо сжимающими мои рёбра, под мужскими тихими стонами — сипло рычащими жаром в ухо. Будто ему сейчас хорошо не меньше, чем мне.
— Зачем мы вообще это делаем? — выдыхаю слабый протест, продолжая массировать подступающее жжение пальцами, и медленно проникаю.
В ответ — блаженная улыбка. Ни толики сомнений: чёрт, ему правда нравится? Чертовски нравится весь этот разврат.
— Раскрепощаем тебя, — коротко хрипит его сдавленный голос. — Развлекаю себя…
Не успеваю опомниться. Его ладонь обжигает мою, вынимает её, устремляя наши взгляды вниз, и постыдно растирает обильную влагу по моему запястью.
— Давай, маленькая, не халтурь, — распоряжается он. — Два пальца.
Я едва не отлетаю только от этих слов.
Он уверенно направляет, медленно, бережно ведёт по самой верхней стенке, и я ахаю от совершенно нового ощущения наполненности. Без него. Дьявольский коктейль из стыда, аморальности и сумасшедшего восторга в любимых чертах лица.
Слушаюсь. Облизнув пересохшие губы, тянусь за поцелуем и чувствую сладкий привкус его удовлетворённой улыбки.
Так интимно. Так… по-настоящему. Он становится свидетелем того, насколько глубоко в этих действиях живёт в моих мыслях.
Ещё пару погружений он контролирует глубину и ритм. А после, безучастно подперев щёку ладонью, неотрывно смотрит, передавая бразды правления полностью мне.
Ведёт взгляд с поволокой от моих колен, по вздрагивающему животу, выше — к груди.
Прокатывается чуть солёной подушечкой большого пальца по моей нижней губе и, не спрашивая, погружает его внутрь, принуждая двусмысленно посасывать.
Стонет. Господи, как он стонет.
Одни эти звуки подталкивают меня ещё на ступень выше к неизбежной разрядке.
— Давай, Мышка… — он срывается, усеивает короткими поцелуями всё моё лицо, оставляя опаляющий выдох на саднящих губах.