— А похоже на шутку? — она вспыхивает. — Он стоит как треть моей стипендии, бл*—
— Тише, — не даю договорить, плотно зажимая её рот ладонью и шепчу, — Ты чего так завелась? Я все возмещу.
Жду, когда она заорёт или вцепится зубами, но вместо этого — мышь остывает. Смахивает мою руку и растягивает губы в подобие улыбки.
Вот так, хорошая девочка, помолчи.
— Обсудим позже, ладно? Не здесь, — перехватываю её взгляд.
Отец возвращается к столу, Оля ставит перед ним салфетницу и усаживается рядом.
— Дети, всё в порядке? — мягко уточняет она.
— Да, всё отлично, — убеждаю её и бросаю мышке намёк: «Давай, подыграй». — Мы же почти подружились, верно?
— Конечно, — выдыхает мышь так криво, будто слово встало поперёк горла.
Да, подыгрывать ты не умеешь.
В воздухе повисает неловкость так плотно, что слышно, как тихо постукивают часы.
Оля раскладывает стряпню по тарелкам и молчит. Явно старается поверить нам на слово, лишь бы не треснула картинка идеального ужина.
— Кто звонил? — наконец интересуется она.
— Костя, — протягивает отец, и я уже понимаю, куда всё катится. Не нравится мне его выражение лица — слишком сосредоточенный, значит, заведёт про Алину. Уверен.
— Партнёр по бизнесу, помнишь, я тебе рассказывал… — поясняет Оле, делает глоток и поворачивается ко мне. Ну, давай, жги.
— …Говорит, Алина в последнее время какая-то расстроенная. У вас там всё в порядке?
— Спасибо, разберёмся сами, — отрезаю, предельно сухо. Надеюсь, теперь понятно: обсуждать подробности моей личной жизни за столом для меня абсолютно неприемлемо.
Мельком ловлю оживление мыши: её рот неожиданно искренне расползается. Она набирает воздух, и я понимаю — сейчас выдаст что-то остроумное. Что ты собираешься—
— А Алина — это та с фиолетовыми ногтями? Или вчерашняя блондинка? — мышь измывается, медленно отпивая сок, — Их просто… так много, я уже слегка путаюсь.
— Сука, — вырывается из меня без звука. Мышь, читай по губам: — ты су-ка!
Зубы скрипят, в виске стучит пульс. И нет, это не «ой, вырвалось» — она не раскаивается: эту месть она вынашивала весь грёбаный день. Я вижу это в её глазах — огромных, холодных, как льды Антарктиды, до краёв налитых самодовольством. Сука.
Я стискиваю кулаки под столом так, что ноют суставы. Внешне — ровно. Внутри — вулкан, временно заткнутый крышкой.
— А чего ты завёлся? Я всего лишь спросила, — добивает она игривым тоном.
Я проглатываю слова. Играйся, мышь, играйся. Без зрителей я заставлю тебя прикусить язык.
— Лика! — одёргивает её мать, коротко и с упрёком.
— А, даже так… — тихо комментирует отец, скорее про меня, чем про неё.
Ужин тянется по инерции — теперь вежливость буквально трещит по швам. Мышь уносится первой, бросая на ходу: «Спасибо. Я к себе». И я наблюдаю, как она скрывается в коридоре. Не выйдет.
На секунду зависаю, осушаю стакан сока — горечь во рту глушит вкус. Громко приземляю на стол и направляюсь за ней.
Догоняю у лестницы: она уже шагает на первую ступень, когда я хватаю её за запястье и резким рывком прижимаю к стене. Ладонь глухо бьётся у самой её головы, путь к отступлению перекрыт.
— Тебе, блять, не кажется, что ты переходишь границы? — шиплю сквозь зубы, и это ни капли её не пугает.
— Забавно, не находишь? — усмехается она, дерзко моргая пушистыми ресницами. — Ты кричишь про границы, загоняя меня в угол.
Ну да, теперь ты у нас жертва. Удобно.
— В угол загоняют слабых. А ты пришла сюда сама. Притопала по доброй воле, мыш-ка.
Намеренно растягиваю последнее слово, как издёвку. Но эффект выходит обратный. На, казалось бы, невинном прозвище она будто парализована. Таращится в меня совершенно чужим, ещё незнакомым взглядом — вместо наглого блеска… шок.
Ничего не могу с собой поделать — меня клинит вместе с ней. Ещё секунду назад ты строила из себя хищницу, а теперь дышишь, будто сама себя загнала в ловушку. Грудь упирается в меня на каждом вдохе, соски остро проступают сквозь ткань. В пальцах зудит, хочется: коснуться, поласкать их, довести до стона.
Чёрт, мышь, можешь чесать языком сколько угодно, но тело кричит громче — ты хочешь меня. И это срывает крышу: я стою с каменным стояком и жру сам себя, зная, что стоит мне сунуть руку под твою майку — ты не пискнешь, ты прогнёшь спинку.
И это бесит до боли — стоять вот так, упираясь в тебя, с членом, который рвёт джинсы, и понимать: не имею права. Ни малейшего. Пока ты сама не позволишь.