Сижу, ем это дурацкое мороженое, которое терпеть не могу, и не отрываю взгляд. От её наивного лица в веснушках. От губ, которые она всё время пачкает и тут же облизывает. От её смеха — заразительного, чистого. И от дерзости, что вспыхивает мгновенно, стоит мне её хоть чуть смутить.
А ещё — она в моём худи.
Меня это радует как шестнадцатилетнего идиота.
А это даёт мне право, как только ей станет жарко, её раздеть?
— Я не злопамятный, — отнекиваюсь.
— Ну, тут я бы поспорила, — она щурится. — Ладно, оставим на карандаше. Но кое-что скажу точно: ты упрямый, закрытый, берёшь всё, что тебе нужно — манипулятивно. И у тебя гипертрофированный контроль. Это не только из-за травм. Так проще — держать всё под своим управлением, не рисковать уязвимостью.
— Оу! Я что, на приёме у психотерапевта? — откидываюсь на спинку стула, закидываю руки за голову. К чёрту дипломную. — Продолжай, мне нравится.
— А ты уверен? — она серьёзничает. — Будет немного больно.
— Угу, — киваю.
— Ладно, — она водит ложкой по баночке, как будто размешивает меня.
— У тебя много связей. Если убрать возраст, темперамент и гормоны, которые зашкаливают, то получается: секс для тебя — способ справляться. Терапия. Эмоциональной близости у тебя ни с кем нет. Поэтому всё, что не вмещается, ты сублимируешь в интим. Пока работает. Но рано или поздно сломается. Потому что нужен эмоциональный контейнер. Ты либо научишься сам выдерживать свои чувства, либо найдёшь того, кто станет таким контейнером. Но это уже зависит от твоих тараканов.
— Эй, ты спишь? — вдруг машет рукой у меня перед лицом. — Улавливаешь что-то?
— Пытаюсь, — улыбаюсь и перевожу с её «психологического»: — Резюме: я молод, красив и сексуален. Ни с кем не состою в серьёзных отношениях. Трахаюсь, чтобы лечить душу. А скоро перестану — благодаря чему-то или кому-то. Ах да, ещё тараканы в контейнере.
— Ну типа того, — смеётся. — Может, хватит?
— Нет, продолжай, мне правда интересно, — срывается слишком честно. Хочу услышать, как глубоко она меня видит.
— Хорошо. Проще: внутри ты хочешь зайти дальше секса. Но как только появляется риск привязанности — включается защита. Это называется «запрет на привязанность». Психика спасается бегством. Обычно за этим стоит разочарование в прошлом. Возможно, ещё в детстве. Тебя оставили или предали, когда ты был к этому не готов.
Я не двигаюсь. Перед глазами всплывает картинка — чёрное платье в мелкий горох, кожаный пояс, красный чемодан с блестящей молнией. Нашивка отодрана, торчат нитки. Детали, стёртые годами, вдруг вспыхнули ярко. Становится жутко.
— Пожалуй, на сегодня хватит, — мягкий голос Лики вытаскивает меня из памяти девятилетнего ребёнка.
Только теперь замечаю: пальцы барабанят по столу. Слишком нервно.
— Пожалуй, хватит, — повторяю чуть заторможенно и щёлкаю тумблером внутри. — Для ночного перекуса слишком калорийно.
Забираю баночку у неё и отправляю ложку в рот. Вкус… и правда приятный.
— Вот так ты расплачиваешься за глубокий психоанализ? — она бунтует, наблюдая, как я скребу дно стаканчика.
— Угу, — издеваюсь и, наклонившись, подношу стаканчик к её губам. — Возьмёшь чаевые?
Её щеки мгновенно вспыхивают румянцем. Она зависает, а я наклоняю сильнее.
— Быстрее, Лик, оно вот-вот капнет. Не провоцируй мою больную фантазию.
Лика делает глоток и смеётся. У меня вздрагивает внутри от её смеха — лёгкого, беззаботного. Она лечит, просто своим присутствием.
— А я эмпат? — вырывается неожиданно. С того вечера её сомнение не даёт мне покоя.
— Отлично, — ехидничает она. — Карандаш «злопамятный» стираем и обводим ручкой.
— Да и похер. Ответь прямо: я эмпат?
— А сам как думаешь? — Она оттягивает на себе худи. — Ты заметил, что я мёрзну, хотя я не жаловалась.
Хитрая, умная мышь. Как ты это делаешь? Заводишь, смешишь, бесишь и лезешь в душу одновременно. Чем больше узнаю — тем больше хочу ещё.
— Честно, — бурчу, как дед, — я так и представлял поход к психологу: «все проблемы из детства».
— Отрицание — первый признак, что я попала, — подмигивает она.
Встаёт, забирает пустую коробочку и выбрасывает в мусор. Я смотрю ей вслед: отрицать и правда глупо. Она сказала вслух то, чего я сам себе не разрешал. А ещё — впервые понимаю: не хочу бежать.
— Лик, — зову, когда она почти в дверях.
— М? — оборачивается.
— Я не хочу с тобой дружить, — говорю без шуток. — Ты знаешь, чего я хочу.
— Взаимно, — закатывает глаза. Но уголки губ предательски тянутся вверх — вместе с убойной дозой дофамина в моей крови. — Для друга ты меня слишком бесишь.