— Представила? — Он чуть склоняет голову. — Отлично. А теперь — поехали, — и тянет меня с такой настырностью, что я по инерции плетусь несколько шагов за ним, босыми ступнями по ледяному асфальту.
Воздух в груди сжимается, горчит. Меня охватывает бешенство — я дёргаю руку резко, с силой; кожа пылает от его хватки.
Пауза — и вырывается крик:
— Хватит! — ярость жжёт лёгкие. — Наигрался в старшего брата? Теперь садись в свою грёбаную тачку и катись отсюда ко всем чертям!
— Не поедешь? — он издевается.
— Не дошло ещё? — выпаливаю я, не понижая громкости. — Объясню доступнее: иди в пизду.
Он молчит. Только щурится — взгляд режет, как лезвие по стеклу. На миг я чувствую, как внутри всё обрывается: воздух будто кончился, и с ним — мой вызов.
А потом он в секунду оказывается прямо передо мной. Я успеваю только запрокинуть голову, чтобы заглянуть в его тёмный, уже не знакомый мне взгляд.
— Сочту это за приглашение, — бросает и в одно движение подхватывает меня, закидывая на плечо.
Вскрик — и мир перевернулся. Асфальт, голоса, свет фар — всё сливается. От пружинистых шагов у меня подкатывает тошнота, его плечо больно давит в солнечное сплетение. Он тащит меня к машине, как будто я — пустая сумка.
Пыхчу, шиплю, бьюсь кулаками, в какой-то момент даже кусаю его за спину — но на языке вместо облегчения остаётся вкус кожаной куртки.
— Артём! — кричу, барахтаясь, пытаюсь выпрямиться; тянусь рукой за ворот и впиваюсь ногтями в затылок, чтобы хоть как-то ему навредить. Ору уже нечленораздельно. Он не сбавляет хода; кажется, улыбается, будто всё это — шутка.
— Артём, блядь! — я на грани. — Знаешь, что, мудак, ты сейчас не меня тащишь,
— слова вырываются сами, пока он распахивает дверь машины и ставит меня на землю почти броском. Я стою в плену его тела, дышу сбивчиво, слова застревают комом, но я их проталкиваю:
— Ты тащишь всех, кто тебя бросил! Понял? И, кажется, ты этого заслуживаешь. — говорю и на секунду всё глохнет: сирены, смех, свет фонарей, шаги — всё будто уходит в гулкое эхо.
Его губы сжаты; в глазах мелькает что-то человеческое — боль? удивление? И мне вдруг становится холодно, мерзко — от собственной резкости, от него, от нас.
Я делаю шаг назад, ноги подкашиваются — не понимаю, то ли сама плюхаюсь, то ли он усаживает. Спина врезается в кожу сиденья — чувствую каждую косточку.
Он стоит надо мной секунду — смотрит. Жду, что заорёт или скажет хоть слово. Хоть одно грёбанное слово. Но он лишь с силой захлопывает дверь.
Шум удара отрезает улицу. И вместе с ней — воздух в моих лёгких.
Глава 14. Ротвейлер — мой? Счет — 3:1
Лика
— Макс, ну перестань, — девушка на заднем сиденье вскрикивает сквозь смех, потом шепчет что-то и раздаётся тихий чмок. Нет, даже не чмок — долгий, липкий поцелуй, будто у них там свой отдельный ромком.
На фоне гробовой тишины между нами эти приступы любви кажутся не просто неуместными — почти издевательскими.
Я шумно выдыхаю, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Свет фонарей прыгает по капоту, распадается на блики и полосы. В отражении — он. Профиль чёткий, неподвижный, будто вырезанный из тьмы.
Он не смотрит — вообще. Пальцы застыли на руле, будто вплавлены. На запястье — тяжёлые часы с чёрным циферблатом, блестят в тусклом свете. Похоже, у него на каждый день своя коллекция — часов и ледяного самообладания.
Мотор гудит низко, ровно, почти убаюкивающе. А внутри — гул. Копоть от прожжённой злостью тишины, от его сжатых губ, от моих слов, которые всё ещё звенят между нами.
«Ты тащишь всех, кто тебя бросил… И, кажется, ты этого заслуживаешь».
Слова застряли глубоко, свинцовым комом, будто теперь я не могу их выдохнуть.
Пальцы всё ещё дрожат. Чтобы скрыть, тянусь назад, к парню с бутылкой вина. Беру, не спрашивая, делаю глоток прямо из горлышка.
На языке — сладкий спирт. И стыд.
В голове вспыхивает всё разом: его рука на моём запястье, ледяной голос — «Ты час поплескаешься в бассейне и будешь ходить в мокром…»
Я вижу это так ясно, будто всё ещё стою там, босиком, и —