Оксана щебечет, размахивая бокалом, без остановки. Макс сдувает пепел вбок — бережно, чтобы не испортить вино. А испортить сыр.
Разговор льётся фоном — лёгким, прозрачным.
С Оксаной мы сошлись мгновенно. Уже спустя полчаса она взахлёб делится всем, что приходит в её рыжую голову: как познакомилась с Максом, где они отдыхали, у кого учится её младшая сестра и какой цвет штор она до чёртиков не выносит. Деталей столько, что половина улетучивается сразу, но почему-то эти волны ненужной информации убаюкивают меня. Как шум радио.
Артём будто тоже выдохнул: сидит напротив, неспешно потягивает вино, бессовестно таскает из моей тарелки единственный на этом столе, не приправленный пеплом — сыр. Я осуждающе стреляю глазами и через раз шлёпаю его по тыльной стороне ладони, пресекая нахальство.
Господи, какое же в нём всё живое. Даже эта хищная искорка в глазах — провокация и обещание. И мне до смешного приятно ощущать её на себе.
Нравится наблюдать его увлечённым: как хмурятся густые брови до тонкой морщинки на лбу, когда спорит с Максом — про суды, машины, что-то ещё далёкое, не из моего мира. Его спокойный, чуть хриплый, размеренный тон.
Как большим пальцем он водит круги по краю бокала — непроизвольно, рассеянно, медленно.
Ловит мой глупый интерес и тут же вскидывает бровь: «вижу, как ты залипаешь» — передразнивает улыбкой.
Свет от гирлянды выхватывает острый угол скулы, цепляется за линию губ, задерживается на шее.
И в какой-то момент мне кажется, что я не просто смотрю — я запоминаю.
Как на случай, если это вдруг наш последний вечер.
Музыка играет сама по себе — то громче, то тише. Время от времени мы стебём друг друга и хохочем все вчетвером так, что Оксана хватается за живот, а я вытираю слёзы. Всё течёт без плана — свободно, чуть пьяно, душевно до тепла в груди. Вечер будто сам собой разворачивается кадрами — мягкими, неважными, но критически нужными.
К двум часам ночи Оксана, зевая, прижимается к Максу.
— Поехали домой, — с щенячьей нежностью целует его в щёку. — Я сейчас прямо тут усну.
А я уж успела наделить её суперспособностью болтать без устали.
Нет, она правда классная. У него невероятные друзья — такие же, как и...
Мы долго обнимаемся на прощание, они тискают меня, как родную.
— Вы её задушите, — шутит Артём, поднимаясь, чтобы их проводить.
— Ой, не завидуй, — цокает Ксю и сжимает меня ещё крепче. — Лик, приезжай в гости, с меня сумка.
Я смеюсь, и только когда он проходит мимо, веселье обрывается на вдохе.
— Только не убегай, — его шёпот мимолётом задевает волосы, прокатывается свербящим ознобом по всем внутренностям.
Не знаю, кого боюсь больше в эту секунду — его или себя.
Я остаюсь одна.
Гирлянда моргает в такт моим беспорядочным мыслям — они вот-вот взорвут черепную коробку.
Прижимаюсь щекой к прохладной столешнице — должно помочь. Нет. Видимо, не должно.
Настукиваю лбом по дереву: я. не. бегу. Вдох. это. бессмысленно.
Все тропинки всё равно уведут к нему.
Где-то в саду хрустит ветка, и я вздрагиваю, хотя точно знаю — это не он.
Видел бы сейчас мой способ «медитации» — решил бы, что я дура.
Закидываю голову, смотрю в чёрное небо в размытых огнях.
Делаю глубокий вдох — прохлада до упора в лёгкие.
«Не убегай» скрепя, крутится, как заевшая пластинка.
Забавно: бежать ведь и правда было первой мыслью.
Вдох. Выдох. Вдох. Хорошо. Выдох. Вдох.
А воздух стал прохладнее.
Даже немного отпускает.
Бездумно раскачиваю остатки вина по стеклянным стенкам, оцениваю цвет, тягучесть и степень своего опьянения.
Мы адекватные? — да.
Чего мы хотим? — Артёма.
Звучит убедительно.
Смеюсь от собственной тупости — и допиваю последний сладкий глоток.
Да уж, теперь оценивать нечего.
Где он?..
Ставлю бокал с нервным звоном, взгляд сам собой скользит по столу — у края лежит открытая пачка. Четыре сигареты. Зажигалка.
Не сразу понимаю, зачем беру. Кручу в пальцах, достаю одну, провожу вдоль носа. Щекотно и пахнет вишней. Вкусно.
Щелчок зажигалки — тихий протест или глупый эксперимент.
Лёгкое баловство: как ночью войти в озеро, обнажённой, когда никто не смотрит.
Никто ведь не смотрит?
Артём
Блять, нет. Только не говори, что ты спишь.
Наблюдаю мышь, распластанную на столешнице, из тени — не издав ни звука. Лица не вижу, только волосы — растрёпаны, разбросаны, будто сражалась с ветром и он одержал победу.