Вот они уже ниже, ласкают грудь, чередуя мягкие касания языка с доводящей до сумашествия болью.
Я дрожу от его рук, направляющих мои бёдра, от умопомрачительно точных, натирающих движений. Даже сквозь одежду — я чувствовала каждый сантиметр его горячего, твёрдого, настойчивого желания ко мне.
«Я хочу тебя всю», — прозвучало его голосом, хрипловатым, сладким, и у меня снова предательски защекотало между ног.
Я помню, как царапала его плечи, как целовала скулы, щетину на подбородке, как язык обводил край татуировки на груди — какие-то буквы в тонкой вязи, я так и не поняла смысл, но вкус его кожи запомнила идеально.
Этот крышесносный запах.
Боже, он был охренительно вкусный.
Я старалась не отставать — отвечать так же жадно, целовала, кусала, облизывала…
Блять.
Мысль тут же безжалостно ударяет молотком по виску.
Я жмурюсь — будто это спасёт от стыда.
Я трогала.
Его.
Член.
Сука.
Ты его не трогала — ты его натирала.
Чёрт! Я прижимаюсь лбом к мокрому кафелю, потоки хлестают по спине водопадом. Сердце бьётся так громко, будто выламывается из груди. Щурюсь ещё сильнее.
А через ткань это… тоже считается?
Блять, Лика!
Я машинально врубаю холодную воду. Ледяные струи сползают по телу, будто пытаются смыть остатки жара. Физически остужает. Ментально — только хуже.
Хочется стереть не воспоминание, а саму себя.
Платье натягиваю первое, что попалось под руку — голубой шифон с оборками. Короткое, немного просвечивает, раздражающе липнет к влажной коже. Плевать.
Утро и так встретило меня тошнотворной пульсацией в висках, поэтому фен даже не включаю — от одного его гула мозг бы просто лопнул на тысячу безмозглых осколков.
Так и стою, с мокрыми волосами, застыв на минуту у зеркала.
Как же я хреново выгляжу.
Губы распухли, кожа будто высохла, под глазами синяки. И...
Сука.
Он оставил на мне три засоса. Три. На видных местах.
Охренеть.
Желание провалиться сквозь землю теперь дополняется долгом — прихватить его за собой туда же, в геологические недра стыда. Или ада.
Крадусь по лестнице на цыпочках, молясь, чтобы у Артёма внезапно возникли неотложные дела и его не оказалось дома.
Ага. В субботу. В восемь утра.
Нет, это уже не молитва — это отчаянная попытка уговорить реальность.
С каждой ступенькой пульсация в висках усиливается.
Платье то и дело задирается, я дёргаю его вниз — бесполезно, оно живёт своей жизнью.
Слишком короткое. Слишком мятое. Хотя, если честно, идеально соответствует хозяйке.
Солнечный свет из окна режет глаза. Мир раздражает буквально всем: воздухом, яркостью, самим фактом своего существования.
Фух. Его нет.
Шлёпаю босыми ступнями по полу, прижимая ладони к вискам — так чуть полегче.
Мама и Влад уже завтракают. Что-то оживлённо обсуждают — голоса звучат бодро, слишком бодро.
Сцена из чужой жизни: идеальная, нормальная, утренняя идиллия.
Контрастная картинка к моему личному аду.
— Доброе утро, — голос мамы прорезает воздух острым звоном, в моей голове отзываясь подобно скрежету лезвия по стеклу.
Блин. Не надо так громко. У меня и без тебя всё звенит.
— Не очень оно и доброе, — бурчу, плюхаясь на своё место и стараясь максимально спрятать шею под влажными прядями. Сок. Срочно нужен сок. Витамин С против морального отравления.
— А выглядишь свежо, — дружелюбно поддевает Влад.
Меня хватает только на кислую пародию улыбки и осознание, что сын, похоже, не просто унаследовал от отца ехидство — он его совершенствует.
— Поешь? — мама уже стоит с тарелкой, голос привычно заботлив.
— Блинчики, гренки, омлет… — перечисляет она, и с каждым новым словом тошнота подкатывает всё выше к горлу.
Ещё мгновение — и я бы отказалась, если бы не эти шаги за спиной.
Ровные, неторопливые, раздражающе уверенные в себе.
Чёрт.
— Ммм, блинчики, — выдыхаю, поспешно хватаясь за тарелку, будто это не кусок фарфора, а спасательный круг.
Мне нужно срочно от него спрятаться. Исчезнуть. Испариться.
Нет, лучше — закопаться. Глубоко. С головой.
Мысль залезть под стол кажется не такой уж бредовой — даже гениальной.
Роняю вилку и в ту же секунду ныряю за ней.
Отдышаться. Просто отдышаться.
Прижимаю прохладные тыльные стороны ладоней к, не к месту, разгоревшимся щекам.
Легчает. Я выпрямляюсь — и тут же со всего размаха бьюсь макушкой об стол так рьяно, что звенит посуда.
Блять.
Класс, Лика. Что дальше? Сидим под столом, пока не закончится завтрак, или уползаем сразу?