Я вздрагиваю, с силой вжимая пальцы в висок. Блин, мама.
— Лик, захвати аспирин, у тебя ведь голова болит? — заботливо добавляет она. — В кладовке, на верхних полках. Ну, найдёшь.
И скрывается в коридоре.
Супер. Повод сбежать.
Быстро поднимаюсь, машинально тянусь собрать волосы в пучок — и тут же одёргиваю руки.
Нет, не сейчас. Не выдавать ничего.
Почти бегом направляюсь в кладовку — у самого входа в кухню. Из неё удобно проскользнуть в холл и на лестницу, с заветной пачкой аспирина — и с крошечным шансом перевести дух.
Захлопываю за собой дверь, даже не включая свет.
Солнечный луч, тонкий и пыльный, падает из крошечного окошка под потолком и почему-то селится внутри тёплым пушистым комочком спокойствия. Тут можно выдохнуть.
Воздух пахнет чем-то сухим, старым — крупами, стиральными порошками, коробками и немного — детством.
— Где-то на верхних полках, — бормочу себе под нос, пробегая глазами по стеллажам. — Белая коробка с крестиком. Нашла!
Делаю пару попыток дотянуться на носочках. Да блин, даже в прыжке — бесполезно. Слишком высоко.
Тяжело вздыхаю и, ищу что-то, на что можно встать, заправляя непослушные пряди за уши — табурет, ящик или…
Я замираю.
Сердце вскакивает под горло.
Артём.
Стоит в проёме.
Опирается плечом о косяк, прищурившись, выжидая — в руках не хватает только попкорна. Забавно, да? Наблюдать, как я отчаянно пытаюсь вырасти. Даже не наблюдает, а любуется, и, кажется, получает извращённое эстетическое удовольствие.
— Ты… ты что тут забыл? — срывается у меня чуть дрогнувшим голосом, пока я нервно одёргиваю оборки грёбанного платья. Так, надо бы казаться пожёстче.
Пауза между нами тянется — густо, вязко, как то самое клубничное варенье, с которым я вроде неплохо справлялась на блинчике, а здесь — похоже, влипла.
По уши.
Однозначно, если срочно ничего не предприму.
— Я искренне верю, что в твоей кучерявой башке осталась хотя бы одна не атрофированная клеточка мозга — и ты распорядишься ею правильно, — шиплю, указывая пальцем сначала ему в лоб, потом на дверь. — Так что выйди. Сейчас же.
Он не отвечает раздражением.
Нет — просто молча захлопывает дверь.
Щёлк. И всё.
Мы вдвоём.
Заперты — в этих чёртовых двух с половиной метрах. Крошечном, тёмном пространстве, где воздух вязнет, будто его можно глотать.
Он пахнет им — кожей, теплой, с лёгкой горечью дезодоранта, и чего-то сладкого, опасного, от чего кружится голова, и мысли глохнут. Мои дела — плохи.
Тело вспоминает быстрее здравого смысла.
Сознание тут же подсовывает обрывки: звон ремня, мягкий хруст ткани между пальцами, горячее дыхание у самого уха — то самое, от которого тогда всё поплыло.
Мне нужен воздух, хотя бы глоток.
Я отворачиваюсь, изображаю, будто ищу что-то. Пальцы нащупывают края банок, коробок, жестянок — жалкая попытка не смотреть на него.
— Тебе кажется?.. — его голос тихий, хрипловатый, будто проходит прямо по позвоночнику.
Он не просто говорит — пробует, как мои слова звучат у него во рту, как ударяются о мою кожу. Словно кот тронет лапой мышь перед тем, как вгрызться в глотку.
«Мышь, загнанную в кладовку». От этой мысли вырывается нервный смешок.
— Кажется?.. — он делает шаг. Ещё один.
Медленно, без спешки, но воздух между нами двигается вместе с ним.
Я отступаю, пятки скользят по плитке, пока не упираются в стеллаж.
Он склоняет голову, и этот едва заметный изгиб губ, тот, что всегда появляется, когда ему скучно,
почему-то заставляет меня дышать чаще.
— Я… я буду кричать, — выдыхаю, не узнавая свой голос.
На секунду кажется, что я смогу — вырваться, оттолкнуть, сказать что-то.
Но дыхание застревает в горле.
— Будешь, — отвечает спокойно. — Я в этом не сомневаюсь.
Он подходит ближе, и я чувствую не просто шаг, а как смещается тепло вокруг меня: его тело будто вытесняет воздух, обволакивает запахом терпкого, чуть сладкого парфюма, с лёгкой кислинкой кондиционера для белья.
— Давай-ка, мышь, — шепчет почти у виска. — Я тебе кое-что напомню. А ты решишь — кричать или нет.
Не дожидаясь ответа, он поднимает руку — медленно,
и это «медленно» сильнее любого рывка.
Пальцы проходят по внутренней стороне предплечья — там, где кожа тоньше, где чувствуешь всё до дрожи.
Ниже, к изгибу локтя, чуть сжимают талию, едва касаясь ребер, и из меня вырывается непроизвольный вдох.
Тепло от его ладони растекается вверх, как тягучая волна, проникая в грудь и сжимая лёгкие, не давая дышать ровно.