Я хочу отступить, но мышцы не слушаются — ноги врастают в пол.
Дыхание касается щеки, в волосы вплетается его выдох,
и внутри, где-то под пупком, тянет тонкую, до боли натянутую нить.
— Что это? — выпаливаю нарочно громко, будто голосом можно разорвать эту сумасшедшую тягу.
Сгребаю волосы на затылке, придерживая дрожащей рукой — будто собираюсь выровнять дыхание, а не просто показать, где остались следы.
Нужно вернуть контроль… а выходит — подставляю шею.
Класс, Лика. Браво. Ты на чьей вообще стороне?
Ослепительная, наглая улыбка вспыхивает на его лице.
Пальцы сильнее вжимаются в мою талию — так, что кожа под тканью начинает гореть.
Второй рукой он скользит выше — к шее, находит синее пятно под ухом. Ниже — ещё одно. И третье, у ключицы.
— Это доказательство, — произносит он, не скрывая самодовольной улыбки, продолжая изучающе гладить мою кожу. — На случай твоей амнезии. Симпатично вышло. Тебе идёт.
От хрипоты его голоса под кожей пробегает ток — мгновенно, предательски.
Пока не доходит смысл.
Симпатично?!
Меня кроет волна раздражения — горячая и резкая.
— Прекрати, — шиплю и отшвыриваю его руку.
Дыхание захлёстывает: чем сильнее я стараюсь вернуть контроль, тем отчётливее понимаю — его здесь уже нет. Не хочу, чтобы он прекращал.
Снова — шаг.
Пальцы находят моё горло, движутся вверх,
по линии подбородка — и все внутренности сжимаются, но не от страха.
— Что прекратить? — говорит тихо, ласково, притягивая меня за бёдра к себе вплотную. — Это?..
Я чувствую каждую его натянутую мышцу, каждый рельеф. Еле сдерживаюсь, чтобы пальцы не заскользили по его охренитильно выточенному торсу.
— Артём… — выдыхаю невнятно, инстинктивно облизывая губы.
Отступаю, упираюсь до боли спиной в стеллаж, шершавый край полки впивается в поясницу.
Больше отступать некуда.
— Или это? — его губы едва касаются щеки.
Поцелуй — нежность и проверка в одном флаконе: выдержу ли я. Нет — не выдержу. Я сдалась. Хочу сдаться.
По спине, по бокам, по внутренней стороне бёдер — волна мурашек. Целая армия.
Я пропала.
— Там… там твой отец, — трачу последний разумный аргумент, последнюю трезвую часть себя. Просто чтобы поставить финальную галочку в графе «а почему бы и нет?».
— Он на террасе, — его шёпот ложится на мои влажные губы, приятным мятным холодком.
И вот теперь — провал.
Как если бы воздух вырвали из лёгких.
Он стирает границы. В труху. В пыль. Разом рушит все мои стены.
Сначала — мягко, почти неуверенно. Его губы касаются моих, осторожными ласками подталкивают поддаться — приоткрыть рот.
Всё внутри сжимается, словно кто-то тянет невидимую нить.
Я не двигаюсь. Не сразу. Воздух между вдохом и выдохом наполняется вкусом — тёплым, густым, с привкусом кофе и чего-то сладкого, слишком знакомого.
Он чуть сильнее надавливает, углубляет поцелуй, и у меня вырывается короткий, непрошеный звук — то ли вздох, то ли протест. Плевать. Главное, что он тонет в его дыхании.
Тело будто знает, что делать раньше головы: язык отвечает сам, плечи подаются ближе, руки, вместо того чтобы оттолкнуть, цепляются за ткань его футболки, пока он скользит мокрыми поцелуями по моей шее, зарывает пальцы в волосы. Тянет.
— Больше никаких засосов, — между вдохами, пока он прокладывает дорожку ласок от ключиц по горлу — к подбородку, и снова к губам.
— Хорошо, — почти не отрываясь, отзывается он, заглядывая в глаза своим расплавленным, податливым взглядом.
— И только поцелуи, — говорю увереннее, удерживая его лицо в ладонях прямо перед собой.
— Только. Поцелуи, — повторяю медленнее. — Считай, временная мера.
— Хорошо, — усмехается, дразняще скользит языком по моей нижней губе, стирает влагу подушечкой большого пальца, чуть углубляя в рот, чтобы я облизнула.
— Поцелуи куда? Нужна конкретика, — всеконтролирующий Артём во всей красе. Тот, от которого я теряю голову.
— Губы? — шепчет и легонько касается, всасывает нижнюю.
— Да, — выдыхаю с трудом.
Он скользит по щеке, носом задевая волосы, проводит щекотно и останавливается под ухом.
— Шея? — прокладывает влажную дорожку — от уха к предплечью, изводяще причмокивая.
Мир сужается до одной точки — где он ласкает меня.
До пульса у горла, до скользящей ладони на талии, до жара, поднимающегося от коленей вверх.
— Да, — вырывается из меня в полусотне, чудом пробиваясь сквозь затуманенное сознание.
— Хорошо, — подтачивает он, продолжая скользить по коже. Ладонь ложится на грудную клетку, пальцы поддевают кромку горловины, и поцелуй ныряет к груди. Опасно близко. — Грудь?