— Взбесила «придурком», — рваный выдох врезается в волосы.
Ощущаю его натянутый торс, играющие мышцы каждым позвонком. Сердце колотится, будто ищет выход — я уже не различаю, где мои удары, где его.
Он удерживает мой подбородок, заставляя смотреть в зеркало. На нас.
В отражении — я, прижатая к нему, с до неприличия румяными щеками, и он — спокойный, сосредоточенный, будто всё под контролем.
Боже, почему это так обыденно — и так запредельно интимно.
Картинка будто расплывается по краям, не выдерживает фокуса.
Каждый день — тренировочный полигон самообладания. И вот оно снова даёт трещину.
— Идиот тебе больше нравится? — не отвожу взгляда, тону в янтаре его глаз, где дрожит едва заметный смешок.
Он чуть поворачивает моё лицо к себе — просто чтобы стереть дистанцию. Большим пальцем медленно проводит по уголку губ.
— Затыкать твой рот своим, — шепчет, губами почти касаясь. — Мне нравится.
— Затыкать… — поцелуй. — Твой… — поцелуй. — Ротик.
Измывается. Просто измывается.
И я уже не понимаю, в какой момент всё рвётся. Разворачиваюсь — и тону. В нём, в его руках, в поцелуях, от которых кружится голова.
Как он это делает, чёрт возьми.
Будто раньше я вообще не целовалась. Всё, что было до — неправильно.
Теперь — как дышать.
Мне кажется, за эти две недели в доме не осталось ни одного угла, куда бы он не вжал меня в самый неподходящий момент.
И чем сильнее нас накрывает, тем отчётливее понимаю — мне мало.
Мало его рук, голоса, запаха.
В этих поцелуях растворяется всё: стены, люди, время.
Блин, время!
— Всё, мне пора, — выдыхаю, упираясь в его грудь, будто пробую остановить на ходу поезд.
— Плевать, — он снова тянет меня к себе, целует коротко, глубоко — так, что живот сводит горячим жгутом.
Я вырываюсь, ловлю воздух.
— Пока, — бросаю, целуя на бегу его в щёку.
Он успевает шлёпнуть меня по заднице — нагло, хлёстко. Смешок вырывается сам, прежде чем успеваю возмутиться.
И уже на пороге я выдыхаю, вытягиваю лицо, будто примеряю маску.
До машины ещё пару шагов, и всё это — можно будет сложить в карман, как секрет.
Только бы стереть эту дурацкую улыбку.
Память тела не поддаётся.
***
— …способ, которым психика защищает нас от перегрузки. Мы видим не реальность, а интерпретацию, которая безопасна для нашей психики, — голос лектора разносится эхом по аудитории. Все внимательно слушают и конспектируют.
Все, кроме меня.
Я — делаю вид.
Вместо этого вывожу одинаковые завитки на полях — десятый уже.
Наверное, так и выглядит саморегуляция: повтор одного и того же действия, пока не стирается смысл.
Лектор бубнит про когнитивные искажения, а у меня — свои, персональные.
Просто слежу, как за движением ручки в рыхлую бумагу впитываются чернила.
Моторная стабилизация, способ удержать психику от распада — если формулировать профессионально.
Я в полной заднице — если формулировать честно.
Две недели.
Две недели с того самого утра, когда всё стало как-то… слишком.
За это время я живу в каком-то странном режиме:
утром — «нормальная», если не считать таких событий, как сегодня;
днём — «примерная», даже «осознанная»;
вечером — от этой примерной версии меня не остаётся даже мокрого места.
Хотя… нет. Хреновая метафора. С «мокрым» как раз-таки всё отлично.
— Ты чего? — Ася тычет меня локтем в бок, сначала кивает на мои каракули,
а потом под парту, где моя дёргающаяся нога пачкает её джинсы.
— Прости.
— У тебя всё нормально? — всматриваясь, шепчет она.
— Угу, — киваю.
Нормально. Просто медленно схожу с ума. Тихо и системно.
Рома оборачивается на шум, оценивающе смотрит и снова втыкает в конспект.
С тех пор, как он видел, как «брат» уносит меня через плечо, энтузиазм к общению куда-то испарился.
Не пишет. Звонит только по делу.
Видимо, одного раза хватило, чтобы понять расстановку сил.
Боится его?
Или, может, боится меня рядом с ним?
Хотя я и сама побаиваюсь — не его, себя.
Того, как легко я ему поддаюсь. Как будто это не выбор, а рефлекс.
«Может, мы вообще переспим пару раз и наскучит. Подружимся», — слова, которые подобно занозе, врезались в мозг.
А может, я не хочу, чтобы наскучило?
Что это вообще между нами?
Влюблённость — громко и рано.