Только не сегодня.
Мелодичный голос чтеца растекается в темноте, но слова не держатся — всё соскальзывает в привычное болото анализа: мы, не мы, что это вообще было, зачем я в это влезла.
Бали, бывшие, Алина, Алиса, Кристина…
Ещё парочка безымянных — тех, чьи имена я даже не знаю, но слишком хорошо помню в лицо.
А зачем мне всё это нужно?
Ощущение, что я трачу себя впустую, поднимается вязким болезненным комом к горлу.
Выдыхаю в потолок.
Пересчитываю трещины — по ним уже можно писать календарь.
Пишу сообщение. Удаляю. Пишу снова. Стираю.
К половине первого не выдерживаю — босиком выскальзываю в коридор, оправдываясь тем, что мне срочно нужен ромашковый чай. Ага, в час ночи.
Дверь в его комнату приоткрыта. Толкаю сильнее — темно. Кровать заправлена. Пусто.
В груди воздух сжимается прессом. Стою, оперевшись о косяк.
Пальцы сами печатают, горячо и сбивчиво:
Я: Знаешь, что, Артём? А пошёл ты к чёрту.
Катись к любой из своих «на А» — или к остальным шлюхам, мне плевать. Рада, что у нас ничего не вышло. Не переживай — ты оправдал ожидания.
Было странно. И скучно.
Я: Мудак.
Отправляю. Назад пути нет. Точка.
Смотрю, как свечение экрана тускнеет, вспыхивает искрой и гаснет.
Во мне — то же самое.
Впервые за день становится по-настоящему мерзко — так, что даже ромашка уже не спасёт. Но всё же решаю дать шанс.
Хотя бы ей.
Даже не смей из-за него раскисать.
С самого начала это была бредовая идея — считай, отделалась лёгким шоком. Пару недель здорового сна, концентрация на учёбе, и мозг сам перестроит нейронные связи, переключая фокус с одного объекта на сотню других. Так ведь это работает?
Да. Именно так.
Самоубеждение — моя сильная сторона. Всегда выручало. И сейчас не исключение.
Накинув халат, лениво спускаюсь вниз по лестнице, предвкушая аромат ромашки — терпкий, травяной, в тонком, чуть тёплом фарфоре.
Из гостиной сочится голубоватое свечение, мягко ложится на стены, сбивая с мысли. Сердце гулко ухает вниз.
Может, мама не спит? Или Влад?
Точно Влад — снова залип в очередной криминальной драме.
Подхожу ближе — и дыхание сбивается на бег. Там он. Артём.
Спит, вытянувшись на диване, как мальчишка после длинного тяжёлого дня. Одна рука под головой, в другой — пульт, зажатый в полусонной хватке. Телевизор мигает почти беззвучной заставкой, заливая его лицо холодным, мерцающим светом.
Он спит. Один.
Не там, где я уже успела нарисовать его — в ярких, мучительно обидных картинках.
И от этого поднимается что-то странное, невыносимо живое: облегчение, радость — чистая, почти детская, вперемешку с раздражением и виной.
Я не шевелюсь. Просто стою, вцепившись пальцами в перила.
Он лежит на спине, в тёмной футболке, закатившейся чуть выше живота. На боку — тонкий шрам, едва заметный в синем отсвете, как след из детства — из истории, к которой мне не так давно позволили дотронуться.
Тёмные волосы растрепались по диванной подушке, дыхание ровное, губы — приоткрыты, забавно смыкаются и снова чуть размыкаются на выдохе.
Давно он тут?
Выглядит уставшим — так, словно просто выключился.
Подойти решаюсь не сразу.
Делаю шаг. Ещё один — несмелый, тихий, но какой-то до боли желанный.
Хочу просто рассмотреть поближе.
Таким он бывает редко — без защиты, без иронии, без своей очаровательной наглости. Ни следа прищура, сдержанной усмешки, внутреннего щита. Всё будто растворилось. Остался только он — настоящий, почти прозрачный, как сон — тронь и исчезнет.
Спящий. Немного уставший.
И от этого — невыносимо живой.
У меня внутри всё странно смещается, сжимается, сбивается с ритма — будто тёплый, тревожный комок, застревает под рёбрами и распадается на тепло.
Так странно: видеть в нём мальчишку — и в то же время знать, как он целуется. Как смотрит. Каким становится, когда дышит мне в шею, когда шепчет на выдохе свои извращённые глупости.
Я медленно опускаюсь рядом на корточки. Осторожно тянусь за пультом — его пальцы едва заметно сжимаются, потом отпускают.
Когда экран гаснет, пространство погружается в мягкий полумрак. Лишь тонкий лунный луч скользит по его скуле, цепляясь за щёку, ложится мягкой тенью под ресницами.
Прежде чем коснуться, смотрю ещё несколько долгих минут. Просто хочу запомнить — каким он бывает до.
Потом веду пальцами под ребром — по линии шрама, медленно, словно проверяю его реальность. Кожа тёплая. Гладкая.
Следом — не удерживаюсь: один поцелуй. Второй.