— Голод внутри — без меня не заполнить. И ты это знаешь.
Признайся. Хотя бы сама себе.
«…са-ма себе…»
И всё.
Пустота.
Ни единого касания.
Я даже не знаю, где его руки. Они не на мне.
Что, блять?!
Какого нахрен—
Меня будто окатили ледяной водой: вывернули наружу потребность, загнанную вглубь, как что-то постыдное. Теперь она пульсирует в висках — глухо. Беспощадно громко.
Тотальное зависание.
Хочется спрятаться, ударить, уйти, закрыться — и одновременно остаться, заставить его довести до конца то, что сам спровоцировал.
Какой же ты…
Тёплая ладонь касается меня — я вздрагиваю.
Он мягко поправляет футболку, с почти унизительной нежностью одёргивая подол вниз.
Умелые пальцы находят мой пояс халата и затягивают узел — туже, чем было.
Они уже не спешат. Куда же спешить?
Это не жест — это решение.
Точка в предложении, которое я не просила заканчивать.
— Пожалуй, это всё, что я хотел сказать, — звучит до раздражения монотонным, здравомыслящим голосом.
Будто мы тут книжки читали, а не…
— Даже чуточку больше.
Я сглатываю.
Растерянность, злость и голод сбились в тугой, неподъёмный ком.
— Это всё — серьёзно?! — доворачиваюсь, чтобы видеть этот наглый безжалостный взгляд. И нахожу. Почти цепляясь губами за скулу.
— Хочешь больше — попроси. — нет, он не безжалостный. Он дьявольский.
— Поверить не могу… мы что, ролями поменялись? Ты хочешь, чтобы я… приползла к тебе на коленях и умоляла взять?!
В ответ на моё раздражение, он усмехается, блин:
— Можешь не на коленях.
— Знаешь что? У тебя огромные проблемы с головой. Просто гигантски… клинические.
— Возможно.
Он подхватывает меня под рёбрами — легко, мимоходом, подтягивает к себе. Так, словно там мне и место. Ненавижу свои импульсивные на него реакции.
— Зато я сократил сроки. Вместо полугода — неделя, — снова встречаемся взглядами, и его медленно сползает на мои губы, как если бы они отвлекали от сути. Если бы. — Неделя. Максимум.
— Ты… ты… — я даже слов подходящих не нахожу, в голове только оскорбления, ругательства и диагнозы. — Ты психопат, Артём, — усмешка выходит криво.
Снова нахожу затылком его плечо, взгляд устремляется в потолок, а я утыкаюсь в него ещё глубже, как…
Да, если судить по этой бездушности, он сейчас точно где-то на уровне кресла.
Такого старого, неудобного кресла, в которое один раз сядешь — и потом весь день помнишь о его торчащей пружине.
— Не сегодня, Мышь.
Лёгкое, щекочущее движение подушечек прокатывается по моей руке — он подныривает под ладонь и в воздухе переплетает наши пальцы.
— Хочу, чтобы ты решилась сама… — прислушиваюсь и отчётливо слышу его глухие удары. Ритм сердца сбит.
— Хочу, чтобы ты решилась, а не сдалась.
И разве это делает меня психопатом? Я думал, это — уважение.
Шумно выдыхаю, вытягиваю лицо — пытаюсь стереть эту дурацкую, несвоевременную улыбку. Злости как не бывало.
— Вы, конечно, блестящий манипулятор, Астрель Артём Владиславович…
Поворачиваюсь, подтянув ступни на сиденье дивана, — и забираюсь к нему на колени, обвивая руки вокруг его шеи.
— Но мы посреди гостиной. И если нас застукают — тебе не светит ни-че-го. Даже через неделю.
Он подтягивает меня ещё ближе, тёплое дыхание врезается в шею.
— Ни-че-го… — повторяет задумчиво, медленно наглаживая мои ноги от щиколоток до колена. — Как будто это возможно.
Гормоны выветриваются из крови, и я внезапно осознаю, насколько дико устала.
— Мне завтра рано вставать, — шепчу. Почему-то очень хочется уткнуться в его плечо, и я себе не отказываю.
— Поспи сегодня со мной. — Что?! — Я не полезу к тебе. Честно. Исключительно сон.
— Ну уж нет, — отнекиваюсь. Ещё одной такой провокации я сегодня не вынесу.
Оторвавшись, сверлю его недоверчивым взглядом.
А почему, собственно, нет? — подло нашёптывает подсознание.
В скопе с милым щенячьим взглядом Ротвейлера — работает безотказно — я таю. Таю и сдаюсь.
— Ладноооо, — сопровождаю контрольным грозным прищуром. — Но поцелуи, как ты понимаешь, тоже под запретом.
Как бы мне самой не было тошно, ему сегодня из принципа ничего не обломится.
И Ротвейлер кивает — послушно, дипломатично.
***
Лежу на спине.
Свой потолок я уже изучила, теперь изучаю этот.
Усталость давно утащила бы меня в сон, если бы не эти бесконечно-бесящие дёрганья.
То он лежит на спине, то переваливается на бок. На один. На другой.
Как поросёнок на вертеле.