Карие глаза проходят по мне второй раз — с неторопливостью, от которой мои щёки мгновенно вспыхивают, сливаясь с цветом шампанского.
За такую демонстративную неаккуратность его хочется треснуть.
— У них сегодня дата, — я киваю в сторону родителей и по ментальной связи передаю: прекрати пялиться.
Он считывает.
— Ровно два месяца, как мы официально-принудительно стали семьёй, — добавляю тише.
— О, мои поздравления, — Артём тянется за бокалом, покосившись на Влада. — Если бы меня позвали, я бы даже, возможно, запомнил дату.
— Ещё один, — фыркает мама.
— Рад, что вы хотя бы в этом похожи, — Влад подкидывает реплику как лёгкий мяч. И мы ловим, одновременно переглянувшись.
— Но раз уж все в сборе… — продолжает он, чуть приподнимая бокал. — Я правда хочу сказать спасибо. За то, что стараетесь быть семьёй. Кто-то молча, кто-то ворча. — он переводит взгляд с меня на Артёма. — Но стараетесь. Мы это видим. И ценим.
Я глотаю неуместный смешок.
Стараемся? Да, мы уже из кожи вон лезем.
А Ротвейлер — спокоен, как будто эта проникновенная семейная проповедь адресована кому-то другому. Отпивает шампанское без тени смущения и устремляет ленивый взгляд в сад.
Не понимаю, это «мнимое родство» его правда не раздражает?
Тост заканчивается лёгким звоном бокалов. Я демонстративно приподнимаю свой — пустой. Покачиваю в воздухе, с едва заметной досадой: «А про меня забыли».
Влад замечает первым, и улыбаясь кивает между делом:
— Артём, налей, пожалуйста, сестре.
Ротвейлер услужливо кивает: с лениво-наглой грацией выуживает запотевшую бутылку, вскрывает с хлопком и тянется ко мне.
— Сестре, значит… — тихо бурчит он, ровно на полтона, так, чтобы слышала только я.
Ага. Всё-таки «родство» тебя тоже бесит.
Смотрю на него открыто, даже чуть вызывающе — вскидываю подбородок, сохраняя ровный, безэмоциональный взгляд. И чёрт, как же ему всё это идёт: классический образ, дорогой алкоголь, майский ветер, развивающий подсвеченные солнцем волосы.
Залипаю на линии его подбородка, на этом хищном изгибе в меру пухлых губ, мгновенно вспоминаю их вкус — и отлипаю резко, потому что шампанское внезапно хлещет на меня через край. Ледяная пена стекает по моей руке, по локтю — прямо на льняную блузку и шорты. Ткань мгновенно темнеет, противно липнет. И до отвращения щиплет кожу.
— Артём, блин! — выпаливаю, резко отдёргивая руку. Меня буквально трясёт от возмущения. Но вспыхнувшая, совершенно не вовремя, улыбка обжигает губы — слишком абсурдно всё это выглядит со стороны. — Это вообще-то моя любимая блузка!
Он даже не пытается извиниться. Только склоняет голову к плечу, лениво, будто любуется — с до бешенства непроницательным выражением, словно всё идёт по заранее спланированному сценарию, и я блестяще играю отведённую роль. Жертвы.
— Да брось, — тянет он ехидно, чуть приподняв широкую бровь. — Она стоит не дороже этой бутылки. Не вижу повода драматизировать.
Сука!
Он даже не успевает моргнуть: я вскидываю руку — и содержимое моего бокала волной хлещет ему в лицо, срезая наглую ухмылку подчистую. Шампанское разлетается брызгами, расползается огромным розовым пятном по белоснежной рубашке, капли ручьём стекают по его носу, подбородку и шее.
На секунду повисает зловещая тишина.
Я дышу сбивчиво, поджимаю губы, чтобы не расхохотаться. Мама беззвучно ахает. А Влад зажимает рот ладонью — он тоже вот-вот взорвётся.
Осознание, что я слегка перегнула, доходит медленно. Но — мимо. Если бы была возможность, я бы с удовольствием повторила. Без колебаний. Без зазрения совести.
— Ты меня сам вынудил! — выпаливаю, почти захлёбываясь воздухом.
Артём медленно вытирает щёку тыльной стороной ладони, не отрывая от меня разъярённого взгляда — смотрит так внимательно, так в упор, что мне кажется: он сейчас решает, убить меня сразу или дать фору.
Он берёт бутылку, плотно закрывая горлышко большим пальцем, и резко встряхивает. От чего я дёргаюсь, будто меня ударили током. Глаза сами собой расширяются.
— Что ты… — не успеваю договорить.
— Беги, — выплёвывает он тихо, выделяя каждую букву. В голосе — какая-то хищная нежность, от которой мне и правда становится дурно.
— Ты не посмеешь, — бормочу я, уже пятясь.
Он делает резкий шаг — и я тут же срываюсь с места.
— Ма-мааа! — ору панически, уже задыхаясь истерическим смехом. — Влааад! Скажи ему!