Тяну.
И больше не могу ждать — углубляю поцелуй до конца.
Он скользит ладонями от талии к бёдрам, вжимает в себя так сильно, что под пальцами хрустит джинсовая ткань.
Его язык встречается с моим — и у меня перехватывает дыхание: в груди что-то большое, воздушное разрывается сладким хлопком, и тут же стремительным, вязким сиропом разливается по венам.
Мы выдыхаем резко, синхронно.
Улыбки вспыхивают одновременно.
Он чувствует ровно то же самое — и это осознание накрывает меня новой оглушающей волной.
Всё, что происходит дальше, — уже не со мной. Не с моим телом.
Будто грань между мной и реальностью рвётся, я теряю эту тонкую нить — связь с осознанной версией себя. Разрываю её сама.
Его руки подхватывают меня под бёдра — крепко, легко, как будто во мне нет ни грамма веса.
Я инстинктивно обвиваю его ногами, не разрывая поцелуя — не могу. Не хочу.
Пальцы цепляются за его мокрые, твёрдые плечи, сладкие от шампанского губы ласкают мои, и в следующий миг моя спина неизбежно сталкивается с тёплой стеной — воздух вылетает из груди сдавленным вскриком.
Он вскидывает меня ещё выше, потом плавно опускает, впечатывает в себя — так, что в сознании сами собой вспыхивают кадры: как бы это было… умопомрачительно. Без одежды.
Ни разу так бесстыдно, так остро я не хотела его в себе. Как сейчас — в эту секунду.
Всё тело пульсирует жаром, прикосновения идут током.
Он берёт мои губы глубже, настойчивее — дыхание обжигает щёки, язык движется властно, будто требует полного подчинения. И я отдаюсь.
Отклоняюсь, впуская его поцелуи к шее. Он ласкает, прикусывает чувствительную кожу и тут же зализывает её тёплым, влажным движением.
— Чёрт… Артём… — выдыхаю я стоном.
Контроль ускользает — я уже не пытаюсь его удержать, даже не пытаюсь за него ухватиться.
Сквозь промокшую ткань я чувствую каждый его вдох, каждый рывок тела. Где-то в груди стучит… нет, не сердце — барабан, и удар за ударом поднимает меня выше, к той опасной грани, где мне уже всё равно, кто увидит.
Скольжу губами по его подбородку — щетина колет кожу, опускаюсь по шее, к гортани. Он выдыхает глухо.
Пальцы цепляются за рубашку, хотят добраться до его груди — и я мельком замечаю, как верхние пуговицы сами собой отлетают.
Отвлекаюсь — машинально ищу их где-то внизу, и краем глаза замечаю сверлящий нас взгляд.
Паника захлёстывает — отрезвляет молниеносно.
Соседка. Стоит за забором, поливает цветы. С лейкой, в клетчатом фартуке. Поливает. И смотрит.
Прямо на нас.
Не моргая.
Будто мы — эпизод из горячего сериала, который ей посчастливилось подсмотреть без подписки.
Мы встречаемся взглядами.
И нет, она не отводит — напротив, я клянусь, будь у неё в руках пульт, она бы сделала громче.
— Чёрт… — дёргаюсь я и, отпрянув, резко спрыгиваю на землю. — Там… соседка, — выдыхаю сбивчиво.
Артём едва не оборачивается, я резко заключаю его лицо, удерживая в ладонях.
— Не смотри! — сверлю его наверняка дико испуганным взглядом. — Идём отсюда. Быстро.
Мы выходим из-за угла в сторону сада. По пути пытаюсь привести себя в божеский вид — вытираю растёкшуюся косметику, выжимаю слипшиеся пряди волос. От резкого холода меня передёргивает.
— И что она вечно там поливает? — возмущается Артём, шагая широкими шагами за мной.
— Не знаю. Гортензии, — бурчу я в ответ, раздражаясь от всей этой глупой ситуации. Лишняя пара глаз в нашей слегка «незаконной» связи — вообще не кстати. — Если их так заливать, они сдохнут!
На террасе появляемся с задержкой — первой иду я. Да уж, представляю: вид у меня не очень. Волосы растрёпаны, рубашка мокрая насквозь и без стеснения обозначает бельё. Щёки горят — чувствую каждой клеткой. Но, несмотря на этот непотребный вид, встретившись взглядом с мамой, я выпрямляюсь и — как ни в чём не бывало — натягиваю независимую гримасу.
— Надеюсь, Артём жив? — встречает она, иронично приподнимая бровь.
Очень смешно.
— «Беги, милая?!» — передразниваю её же слова, в точности с её интонацией.
Умница, Лика. Не знаешь что ответить — нападай.
— Предательница.
Следом появляется Ротвейлер. Я его не вижу, но ощущаю кожей. Вижу, как удивлённые взгляды родителей скользят по нему — и осознание нелепости и стыда, как удар в висок. Он, конечно, будет держать каменное лицо — я это знаю, — но и он мокрый, потрёпанный, рубашка… полуразобрана.
Блядь.
— Я в душ! — бросаю в спешке, лишь бы разрядить эту повисшую тяжёлую тучу.
— После меня, — холодно отрезает позади знакомый голос.