И последнее, что я слышу — ироничное:
— Они вообще в курсе, что у нас три санузла? — голос Влада, прежде чем стеклянная дверь захлопывается у нас за спинами.
Мы пересекаем кухню, ни разу не взглянув друг на друга — молчаливо, слишком сосредоточенно, словно всё безумие, захватившее нас минутой раньше, мы благоразумно оставили там, в саду, за стеной хозблока.
И я почти в это верю. (Нет.)
Поднимаемся по лестнице почти беззвучно. Я вырываюсь вперёд — и нет, меня ни капли не волнует: ни одежда, облепившая тело, ни сбившиеся в колтуны волосы, ни щиплющая глаза, потёкшая тушь.
Меня до самых кончиков пальцев заполняет нервозность — ощущение взвинченности на пределе забивает каждую клетку и требует выхода. Срочно. Сейчас.
Стоит мне только завернуть за угол — я не успеваю шагнуть, как Артём рывком притягивает меня к себе и резко впечатывает лопатками в стену. Ловит мою улыбку — и взгляд становится мягче.
— Мышь… какая же ты сучка, — издевательски тянет он, пока его пальцы властно обхватывают моё горло, сильнее вжимая затылком в холодную стену.
— Как же… — поцелуй, — я… — мокрый, — тебя… — укус, — хочу…
Без прелюдий. Без игры. Его губы берут мои — забирают весь вкус, всю влагу, всю власть. Хриплые выдохи между вдохами, ни секунды сомнений: всё, что было до — единственная траектория, которая обязана была привести нас в эту точку.
Низ живота начинает ныть, бешеная пульсация изводит тело — я вымучена ласками настолько, что мне хочется орать во всю глотку. Контроля нет. Никакого.
Его пальцы соскальзывают на мою грудь, находят пуговицы — медленно, настойчиво расстёгивают одну за другой. Я тянусь к нему на носочках, подставляю шею — и он сползает ласками ниже, как я люблю: по горлу, ключицам, к груди. Убийственно жадно.
— Пошли в душ, — вкрадчиво шепчет его голос, почти не отрываясь от кожи.
Я замираю. Ищу хотя бы один аргумент против. Пусто. Но я упрямо продолжаю искать.
Он выпрямляется, ловит мой растерянный взгляд.
— Давай же, Мышка… — он чуть отстраняясь, изучает моё лицо со своей фирменной сканирующей способностью. Его руки по обе стороны от моей головы запирают пространство. — Ты же не только мне делаешь хуже. Ты и себя изводишь.
Сползти по стенке.
А насколько по шкале тупости будет уместно потерять сознание? Стечь по стене от собственной душности?
Сглатываю.
И не нахожу ничего лучше, как коснуться его лица — большим пальцем веду по подбородку, по нижней губе, размазывая влагу. Он игриво прикусывает мой палец. В глазах немой вопрос: ну?
— Я не смогу, когда они дома, — выпаливаю быстро, невнятно. Абсолютная ложь. Я сама в неё не верю.
— Да брось. Когда они последний раз сюда поднимались? — он чуть склоняет голову, сверлит меня ещё пристальнее. Насквозь.
Да хватит на меня так смотреть! Я же сдамся.
— Правильно — никогда. И сейчас не станут. Им и там хорошо. Давай же, Мышка. Решайся.
Вместо ответа я тянусь к нему сама — поцелуем. Сначала в щёку — мягко, еле касаясь. Потом в уголок губ. Руки скользят по его рёбрам… но он не шевелится. Просто смотрит. Ждёт.
С поразительной выдержкой мой Ротвейлер ждёт команды. Видимо — «фас».
— Поцелуй меня, — мило хлопаю ресницами. Сама не знаю, чего тяну. Сама себя раздражаю.
— Нет. Пока не ответишь, — отрезает он ровным, спокойным тоном. Зараза.
— Я так не смогу. Не сейчас, — откидываюсь на стену и опускаю руки, если я не буду его касаться, шансов не поддаться искушению будет больше.
— Иди без меня…
Последние слова проталкиваются, будто через закрытое горло.
Класс, Лика. Браво. Ты не только его сейчас отшила — ты и себя "кинула".
Он не двигается, но под кожей ходят скулы — челюсть каменная.
Мгновение он просто смотрит в меня тем взглядом, где читается всё: бессилие, злость, желание, очередная бесчисленная попытка удержаться в руках.
Потом проводит рукой по затылку, втягивает воздух и выдыхает — слишком шумно уже в потолок.
— Ладно, — звучит вымученно мягко и низко. Ладонь машинально настукивает пальцами по стене, словно это помогает ему сбить напряжение. И в этом «ладно» — столько невысказанного, что гул, кажется, даже отзывается в стенах.
Он разворачивается — уходит — и вдруг, будто что-то дёрнуло, возвращается ко мне.
Накрывает губы поцелуем.
Нежным.
Слишком целомудренным.
Без жара.
Без претензии.
И — невыносимо — слишком мало…
…мало, чтобы я сейчас же не рванулась за ним.
Но я не рвусь.