Остаюсь в коридоре и провожаю взглядом. Просто смотрю ему вслед — на эти широкие, громкие шаги, как они уверенно исчезают за дверью. И в тот же миг внутри меня, будто щёлкает тумблер — я разворачиваюсь и направляюсь к себе.
Щелчок замка глушат удары сердца.
Бездумно иду к кровати, но замираю у зеркала. Вглядываюсь в эту девушку напротив, и будто вижу её впервые: щёки пылают бордовым жаром, губы — бесстыже распухшие, влажные, чуть приоткрытые. Волосы сбились. Намертво прилипли к вискам. Тушь размазана по щекам чёрными, нервными потёками.
Рубашка, прилипшая к коже, по ткани — разводы розового шампанского. На ключице — тёмный след: то ли от его губ, то ли от пальцев.
Всё тело гудит.
— «Я не смогу… когда они дома»?! — выплёвываю в отражение, будто хотя бы зеркало должно мне поверить.
Замолкаю.
Ищу ответ в этой неизвестной мне, растерянной, до глупости нерешительной девочке.
— Серьёзно?! — склоняю голову и саркастично прищуриваюсь. — А в саду тебя ничего не смущало?
Взгляд падает вниз — на расстёгнутые пуговицы, на то, как под тканью выделяется грудь.
Провожу пальцами по шее — медленно, точно по его траектории. Где минуту назад его поцелуи крышесносно ублажали мою кожу, а теперь — так… пусто.
Вдох.
Тонкая, протяжная ниточка выдоха.
Прикрываю глаза, лбом упираясь в полотно холодного зеркала.
Сердце бьёт уже в горле — быстро, чеканно, выдавливая драгоценные капли воздуха.
Ладно, Мышь…
Если всё совпадёт —
у тебя больше нет оправданий.
Распахиваю окно — прислушиваюсь, на террасе по-прежнему слышатся голоса, смех. Даже играет музыка.
Раз.
Комната Артёма. Прикроватная тумба. Просто предположение. Если он не идиот — в верхнем ящике должно быть много...
Открываю — и колючий край сразу попадает под пальцы.
Два.
Дверь в ванную. Прижимаюсь щекой — шум воды приглушённый, ровный шорох.
Пальцы несмело ложатся на ручку.
Вдох. Выдох. Вдох. Умница. Выдох.
Задерживаю дыхание и медленно опускаю...
Фух. Нет щелчка, дверь поддаётся — не заперта!
Три.
Сердце вбивается в рёбра. Всё кажется громче, хотя по факту почти беззвучно — шаги, дыхание, хруст ткани при движении.
Делаю шаг. Ещё один — несмелый, робкий. Почему-то мне кажется, что если я закрою глаза, то он меня не увидит. Дура, дура, дура… Мышь, давай смелее — ты не трусиха! Ясно!
Щелчок завёртки тонет в шуме воды, спиной подпираю дверь и разрешаю себе подсмотреть сквозь веер склеенных ресниц.
Чёрт…
С минуту пожираю его силуэт глазами сквозь запотевшее стекло: размытые, но отчётливо мужественные очертания — сильная спина, широкие рельефные плечи, мокрые волосы, потемневшие почти до чёрного.
И эта задница.
Чертовски хорошая.
Нет — идеальная.
Дыхание захлёстывает нервной отдышкой. Ступаю медленно, не раздеваясь — ступни бесшумно касаются холодной пола — плитка за плиткой.
Замираю у стеклянной преграды,
сердце грохочет громче капель воды. Кажется, выключи он воду — и эти удары сдадут меня с потрахами.
Отсчитываю до трёх и смелым рывком распахиваю стеклянную дверь — щёки обдаёт клубами горячего пара.
Накрывает нервно-дурацкая, совершенно не к месту улыбка, и я только сильнее принимаюсь искусывать губы.
Артём оборачивается. Не сразу.
Долго смотрит в меня, не отрываясь, изучая.
Он что, не верит? Сдался? Был уверен, что я не решусь?
Вода стекает по острым скулам, плечам, уходит ниже — туда, куда мне не хватает смелости опустить взгляд. Любопытный, блин. Крайне заинтересованный.
И крайне трусливый.
Он просто сверлит меня — с минуту, тяжело дыша. Не двигается, будто боится, что я растворюсь в тумане, в клубах парящего дыма, и от этого мне хочется доказать:
я здесь. я пришла. сама.
Потом его лицо медленно прорезает знакомая до дрожи улыбка — победная, наглая, ослепительно тёплая.
И он делает шаг, тянется забрать поцелуй, но если я отдамся инстинктам — всё, меня выключит.
Отстраняюсь мягко, на считанные секунды, одновременно выуживая из влажного кармана единственное условие ко всему, что вот-вот произойдёт.
— Мышь, если это опять какая-то игра, — выдыхает он глухо, хрипло.
— Я сдаюсь. Ты победила.
Наконец нащупываю упаковку — тонкий фольгированный прямоугольник, выдергиваю и лёгким, влажным шлепком прикладываю к его груди: вот, «победил - ты».
Смотрю ему в глаза. Тону без остатка.
— Я не играю, — голос выходит тише. Мягче. Гораздо податливее, чем я себе разрешала. Щурюсь: