Я чувствую его раньше, чем он дотрагивается.
Вся сосредоточенность — там, где его касания медленно ползут вниз: по животу, по каждому дрожащему вдоху.
И миллиметр за миллиметром разматывает мою смелость, оставляя только острое, сладкое предвкушение.
Он находит меня там — уверенно, не давая опомниться. Сначала просто скользит по клитору — тепло, неторопливо, позволяя вдохнуть. Но стоит мне выдохнуть, как движения становятся намереннее: круг за кругом всё внутри сворачивается в тугой, почти рвущийся узел.
Я подаюсь к нему, не замечая, что уже цепляюсь ногтями за его спину. Бёдра тянутся вперёд, дыхание захлёбывается, а он продолжает точно, ритмично — будто проверяя самую натянутую струну — и я вздрагиваю от каждого, всё точнее настроенного аккорда: чуть быстрее — и спазмы гулко проваливаются в низ живота. Чуть медленнее — и я тянусь за его рукой, умоляя остаться.
Он смещает касание — по самой грани, где тепло становится горячим. И, прежде чем я успеваю понять, что происходит, он проникает.
На самую малость. На один вдох.
Меня будто прожигает током. Не разобрать — от страха или от этого острого, неизведанно нового. Я дёргаюсь, воздух вырывается из меня всхлипом. Инстинктивно отступаю на шаг, просто чтобы поймать себя, выдержать это внезапно жгучее ощущение. Улыбка непроизвольно вспыхивает в уголках — глупый защитный рефлекс.
— Боишься? — шёпотом подначивает он, снова подтягивая меня за талию.
— Ещё чего, — отзываюсь так уверенно, что почти сама в это верю… ровно до того момента, пока взгляд не падает на дракона: да, блин — боюсь!
Губы жадно впиваются в мою шею, а рука уходит в мокрые волосы, он ловит у корней и резко тянет назад — затылок сам опрокидывается, а по горлу срывается оглушённый стон.
Я не успеваю опомниться, как он одним выверенным, безапелляционным движением разворачивает меня спиной к себе. Резко.
Шлепок наших мокрых тел выбивает ещё один гортанный стон.
Мужские ладони жёстко встают на мою талию — собирают, вжимают — удерживают пальцами.
И в следующий момент я чувствую, как он скользит ниже: горячая, бархатная плоть проходит по пояснице, обрисовывает изгиб ягодиц — и замирает между моих бёдер, критически близко.
— Стой смирно, — низкий, ласковый шёпот врезается в ухо мурашками. — Поверь, Мышка, я тоже хочу, чтоб тебе понравилось.
Пальцы на моей талии на мгновение отпускают — и я слышу тихий, близкий шелест пластика. Этот звук — холодный, предвещающий — взрывает мне голову сильнее любого адреналина. Пакетик едва шуршит рядом с кожей, и реальность догоняет меня беспощадным вспышечным ударом.
— Артём… нет. Подожди, — выдыхаю панически. Выскальзываю из его рук быстро, не бегством — скорее импульсом, решением, которое мой услужливой мозг всегда подкидывает в критических ситуациях раньше полнейшего осознания.
Он замирает за моей спиной — горячий, неподвижный, как статуя.
И я уже почти чувствую, как в воздухе сгущается его дыхание — тяжёлое, сорванное, готовое спросить, что я, мать его, делаю.
Хотела бы я сама это знать.
Я уже распахиваю стеклянную дверцу кабинки, поспешно ступая по влажному полу, когда в спину прилетает:
— Да блять, Лика… — глухо, зажмуриваясь, будто от физической боли.
— Так нельзя! В самый… сука… момент?
Краем глаза вижу, как он отворачивается, подставляя лицо под поток горячих струй. Как смахивает ладонью воду — или злость, или бессилие — и молча упирается ладонями в стену, будто изо всех сил старается удержаться на месте.
Подумаешь — драма. Будто из кабинки выдернули не меня, а воздух, — иронизирую мысленно по пути обратно.
Тёплый пар вздрагивает, когда я снова переступаю порог душа. На губах — лёгкая улыбка. В руках — табурет.
— В таком большом санузле могли бы и встроить скамейку, — иронизирую с самым серьёзным тоном, непринужденно ставя табуретку на пол с гулким характерным стуком.
На бесконечную секунду в воздухе виснет тишина, разбавленная только бьющимися каплями о деревянную сидушку.
Следую за плавно приподнимающейся, соблазнительной бровью. Во взгляде у него — буря мелких молний: наверняка пытается решить, я чокнутая или всё-таки гений.
— Ты бесподобна, Мышь… — выдыхает он наконец, с хриплым, протяжным смехом. Взгляд смягчается, и он опускается на табурет, откидываясь спиной на стену, по которой лениво стекает горячий конденсат.
Не удержаться — я улыбаюсь широко, неприкрыто.