С ума сойти… мы что, доросли до комплиментов?
С немым вопросом подхожу ближе и, закидывая ногу, осторожно устраиваюсь сверху.
Не могу себе отказать — с любопытством наблюдаю, как он ловко вскрывает презерватив, как уверенно, привычно быстро с ним управляется.
Взгляд сам собой скользит выше — цепляется за чёрные линии, и я, не замечая этого, следую за татуировкой: тонкий серп луны, под ним хищно приподнятая морда дракона, крылья… я хочу рассмотреть все детали — но взгляд самовольно уже ведёт по хвосту, который обвивает самое основание, и уходит тонким штрихом по…
— Я обязательно передам отцу…
Что? — дёргаюсь и внезапно понимаю, что он смотрит прямо на меня. Довольный, как кот — мышь повелась на приманку.
— Что для комфортного секса в душе, ты просишь скамейку.
— Очень смешно, — отрезаю ехидно.
— Правда? — подтрунивает он, пока лёгким, горячим током его пальцы прокатываются по нежной коже бёдер.
— Нет, — выдыхаю дерзко, собирая волосы в высокий, тугой пучок на макушке.
— Лучше заткнись и займись де—
Не успеваю договорить.
Он резко сжимает мою талию, приподнимает — настолько легко, что я едва успеваю вдохнуть — как он уже тянет рывком. Направляет головку — и одним точным, уверенным жестом входит. Неожиданно грубо.
Резко. Глубоко. Слишком.
Воздух вырывается из меня обожжённым вскриком. Мир рвётся белым шумом. Ноги подкашиваются, и я проваливаюсь вперёд — в его шею, в плечо, куда угодно, лишь бы удержаться, лишь бы дышать.
Ладони сами скользят по его коже, цепляются — за шею, за плечи, за всё тёплое и твёрдое, что даёт мне опору.
Он замирает сразу. Абсолютно.
Тепло его ладоней на талии — единственное, что не проваливается сквозь меня.
Губы тут же находят мою щёку, виски, линию шеи — мягко, отвлекающе, почти извиняюще.
— Дыши… Мышка… выдыхай, слышишь? — бормочет он тихо, горячо, к коже.
Я пытаюсь. Пытаюсь выдохнуть.
Боль смешивается со ступором, со страхом, с этим новым, бешено-распирающим ощущением — внутри слишком тесно, слишком много, слишком…
Протяжный выдох, и я нахожу в себе силы приоткрыть ресницы — случайно взгляд падает вниз.
На секунду мир дергается, будто возвращается резкой вспышкой — я вижу линию татуировки, тёмную, обводящую изгиб, — ту, которую, чёрт возьми, не должна видеть.
Он почти не вошёл!
Сердце вздрагивает так, что я намертво вцепляюсь в его плечи и поднимаю взгляд.
— Это… н-не всё?! — выпаливаю, сквозь зубы, и сама слышу, как это нелепо звучит: не моим голосом — возмущённо, панически, глупо по-детски.
Артём выдыхает тихо, коротким смешком — не издевательским, а каким-то… растерянно-нежным.
Ему жалко меня?
Хотелось бы верить!
И одновременно — я вижу — как это его… вышибает?
Он пытается целовать, отвлекать, но я слишком зажата — каменная, вцепившаяся, ничего не могу с этим сделать.
— Почему ты так плохо целуешься? — его голос внезапно становится холодным.
— Что, прости?! — у меня аж щёки вспыхивают.
— Я говорю, хреново целуешься, — повторяет он громче, до раздражения спокойнейшим тоном. — Ты можешь лучше. Включайся.
Эта фраза — обрывает во мне всё живое, она брошена им так небрежно, влетает в меня, как спичка в сухую траву.
Злость вспыхивает настолько ярко, что я сама не успеваю осмыслить — как склоняюсь и кусаю его за щёку. Сильно. Хочу, чтобы вспухла.
Он втягивает воздух — и в ту же секунду резко. Рывком. Прорывается до самого конца.
Беспощадно. Подло.
Звук вырывается сам — короткий, некрасивый, сорванный. Он даже не успевает стать криком — в сжатую грудь не умещается вдох. Тело сжимается вокруг этого ощущения, будто инстинктивно пытается вытолкнуть.
Падаю. Снова лбом в его плечо. Стискиваю губы, цепляюсь пальцами. Просто пытаюсь… дышать.
Болезненность растекается непрерывным потоком.
Абсолютное ощущение неестественности — неправильности процесса.
Чувство обиды тут же подкатывает к глотке вязким, колючим комом.
— Не делай так больше… — шиплю, проталкиваю слова, сквозь непослушный слезливый ком.
— Не буду, — он отзывается сразу. Мягкий, уверенный выдох странным тёплом ложится на кожу. Невыносимо… нежно.
— Иди сюда.
Он приподнимает моё лицо, большим пальцем проводя по щеке — просто гладит ритмично, собирая меня в фокус.
Потом опускается на губы, мягко высвобождая, мной инстинктивно стиснутую нижнюю.
— Хватит раскусывать мои губы, — слышу его заботливым голосом, и ком неизбежно подступает ещё выше.