Ощущения чередуются, выбивая меня из тела: горячие движения сменяются контрастно-холодными выдохами по влажной коже. И снова — дотошные вылизывания.
Меня разрывает от этого втягивающего, сумасшедшего ритма. Я нещадно тяну его за волосы, царапаю шею — не думая. Ягодицы сами ловят ритм его языка и начинают двигаться в такт.
— Блять… Господи… — задыхаюсь невнятно. А упоминать Господа вперемешку с матом — это вообще нормально? — Артём… чёрт… я сейчас…
Низ живота неизбежно быстро наливается свинцом — неотвратимо. Перестаю различать касания: всё сливается в одно слепое, неразделимое ощущение.
И именно в этот момент, когда я уже на самой грани взрыва, он вдруг останавливается — отстраняется на тонкую прослойку леденящего его дыханием воздуха — и вводит в меня пальцы.
Новый, продирающий стон царапает горло, когда подушечки его пальцев проходят по самой верхней стенке, искусно продавливая — находят до болезненности возбуждённую точку, о существовании которой я даже не знала.
Я тяну простыни, сжимаю их так, что в кистях сводит жилы, пока он виртуозно изводит эту новую грань моей выдержки. Немыслимо. Я больше не могу держать себя — только ловлю в этих разрывающих ощущениях знакомую траекторию и…
— Лика? — стук в дверь обрушивается, как ведро ледяной воды. Мамин голос глухо доносится сквозь деревянную толщу. — Ты спишь?
Ручка дёргается.
Я вздрагиваю и инстинктивно зажмуриваюсь до боли в глазницах — будто это может помочь провалиться нам сквозь матрас.
Ручка дёргается ещё раз. Чуть настойчивее.
Боже. Я же не… Дверь, что заперта?..
Накатывает отдышка.
Мы выпрямляемся. Одновременно — резко, почти синхронно — замираем нос к носу.
Мгновение молча смотрим друг на друга. Потом — на дверь. Потом снова друг на друга.
— Твою мать… — выдыхаю беззвучно.
— Она мне не мать, — этот гад ещё и ухмыляется.
Я тут же затыкаю ладонью его наглую физиономию.
— Да, мам… — откликаюсь быстро, излишне бодро, с до бесстыдства предательской хрипотцой в голосе. Сглатываю. — Почти…
Господи. Пусть она не слышала. Пусть она ничего не слышала.
Лучше уж признаться, что я смотрела порно. Честное слово — проще.
Я выдыхаю, насильно приглаживая тон.
— Что-то… — тяну, добавляя зевок для убедительности. — Что-то случилось?
— Я хотела поговорить, — донимающе-спокойно доносится из-за двери, у меня сейчас глаз задёргается.
Убираю ладонь с его рта и тут же показываю жестом — палец к губам, отчаянно-умоляющее «пожалуйста, тсс».
— Впустишь? — эта женщина не сдаётся.
Застываю.
Взгляд мечется по комнате — панически, цепляясь за каждый угол, за каждую тень, будто там может внезапно материализоваться спасение.
Господи, куда их вообще прячут в таких ситуациях?
Шторы — нет.
Балкон — было бы здорово, если бы он был.
Под кровать — даже смешно.
Думай, Лика. Думай быстро.
Я резко поворачиваюсь к нему, сверлю угрожающим взглядом и шиплю сквозь стиснутые до скрежета зубы:
— В шкаф!
И чтобы на глупые комментарии наверняка не осталось времени , силой выталкиваю его с кровати.
Он выпрямляется, но даже не думает следовать моим указаниям. Сначала медленно поворачивает голову к шкафу. Потом — ко мне. Показательно приподнимает бровь: ты серьёзно?
— Влезай! — я смотрю на него так, будто если сосредоточусь достаточно сильно, смогу силой мысли затолкать взрослого мужика в узкое пространство между полками и куртками. — Пожалуйста.
Он выдыхает через нос, на секунду замирает — явно прикидывая, зачем ему вообще всё это нужно.
Но я добиваю последним аргументом: щенячье-взывающим взглядом — и он наконец-то сдаётся.
По пути к двери я ловлю себя в зеркале: одёргиваю сорочку, тыльной стороной ладони стираю с губ следы поцелуев. У замка — короткий выдох.
Щелчок — и я открываю, театрально зевая.
— Боже… прости, — мама стоит в коридоре и улыбается чуть виновато. — Наверное, стоило подождать до завтра.
Именно, мам. Ты мне сейчас такое обломала!
— Всё нормально, заходи, — не смотря на внутренний бунт, отзываюсь достаточно ровно и шагаю в сторону, пропуская её внутрь.
Мама проходит, оглядываясь рассеянно, будто что-то или кого-то ищет — наверняка, мою паранойю. Затем медленно опускается на край кровати.