Простое до тупости осознание — все эти едва уловимые реакции — разговор наших тел.
Я медленно снимаю вес, перекатываюсь на локоть. Она тут же слабо прикусывает мои пальцы — и я только сейчас понимаю, что они всё ещё зажимают ей рот.
Усмехаюсь. Не могу удержаться.
Даже в таком состоянии она продолжает кусаться — слабо, лениво, явно из последних мышиных сил. Но её дерзкую суть не вытрахать, как бы я ни старался.
— Ты меня обслюнявила, — демонстрирую руку. Самодовольство сводит ухмылкой скулы — я отымел мышь! Так как хотел, с самого первого дня.
Она что-то мычит. Даже не удосуживается собрать слова — только короткий, бессвязный смешок вырывается наружу, обжигая, искусанные мышью губы.
Ни слова.
— И опять укусила, — продолжаю с наслаждением копошиться в её отключённом мозге. — Даже сосок.
Ленивый, молчаливый кивок лишь подтверждает мои «опасения». Мышь обезврежена.
Час не затыкалась.
Теперь — молчит.
Любопытная метаморфоза.
— В чём дело, Анжелика? — последнюю попытку достучаться… хотя, скорее, убедиться в успешности провёрнутой операции по отключению все-рефлексирующего мозга, сопровождаю мягким прикусом её нижней губы.
Ноль реакции. Чудо.
— Даже обсудить не хочешь?
И снова блаженное молчание. Хорошая девочка.
Перекатываюсь на спину, на минуту смыкаю глаза. Руку устраиваю под головой и просто вслушиваюсь в её шумные, мелодичные выдохи — звучит как расслабляющие ноты классической музыки.
Не успеваю стянуть презерватив и завязать его в узел, как мышь переползает ко мне, устраивается щекой на груди, недолго ёрзая в поисках удобства.
Тёплая. Обмякшая.
Закидывает на меня бедро, обвивает мой таз плотным кольцом, и тихо сопит по касательной в грудь.
Минута спокойствия — и она медленно оживает: невесомо причмокивает под рёбрами. Холодный нос приятно проходит по коже.
Почему он всегда холодный?
— Напомни мне, пожалуйста, — хрипло срывается с губ; пальцы машинально вплетаются в её волосы у корней, расчёсывая до кончиков, — больше не спать с психологами.
— Что? — удивлённо фыркает мышь, почти не поднимая головы и на секунду мне кажется, что она шепелявит. — Это почему ещё?
Или не кажется?
Не отрывая подбородка, она бросает вдоль моего торса яркий, стреляющий взгляд. Мышка возвращается в тело.
— Потому что я никогда, — выделяю каждое слово паузой, отчаянно стараясь не заржать в голос, мне ведь охренеть как в ней это нравится, — ещё так много не разговаривал. До, после и, чёрт возьми, Лика… даже во время секса.
Резкий укус обжигает бок — я дёргаюсь и уже смеюсь в голос:
— Ауч!
— Может, просто собеседники были так себе? — саркастически отзывается Мышь и забавно щурится.
Может.
— О, кстати! — со скоростью света дерзкий тон сменяется увлечённым, и она, приподнявшись на локтях, подпирает ладонями щёки. — Так чем, в итоге, закончился суд?
— Вот! Об этом я и говорил, — усмехаюсь, стараясь бурчать. Выходит хреново.
Её изощрённо допытывающая бровь ползёт вверх: ну?
— Сегодня я выиграл дело, — выдыхаю, медленно нащупывая пальцами каждый бугорок позвоночника.
Странное чувство. Мне правда хочется с ней делиться.
— Вау, — ехидничает она. — А поподробнее можно?
Я приподнимаюсь на подушке, и она тут же подползает ближе.
— Я не вёл его лично, — продолжаю размеренно. — Но позиция, на которую опирались, была полностью моя.
После суда куратор признал: без моего разбора всё могло бы сложиться иначе.
И, конечно, я это знал. Но мне было приятно.
Интерес в её глазах — искрящийся, живой, абсолютно искренний — доставляет мне до странности извращённое удовольствие.
— А что за дело?
— Отец подал на мать. Пытался отсудить ребёнка. Ссылаясь на её нестабильность…
Я не сразу понимаю, что разговор уже свернул не туда.
— Суд признал: оснований нет. Оставили с матерью, — стараюсь быстро закончить, но в какой-то момент становится сложно вдохнуть.
Улыбка сползает с лица, и я спасаюсь, упираясь взглядом в потолок.
Снова.
Новые детали — из сна, из прошлого — всплывают без спроса, в пугающе ярких подробностях: цвет её платья, острый носок туфель, скрежет сломанных колёс чемодана по каменному полу.
Я слышу его даже сквозь плотно заткнутые девятилетними ладонями уши.