Мать тут же ответила ей на почтовый ящик, номер которого Полли дала вместо обратного адреса, умоляя дочь вернуться в Касл-Рок... вернуться домой. В письмо она вложила чек на семьсот долларов. В маленькой квартирке, где жила Полли после смерти Келтона, было жарко натоплено, и перед тем, как начать собирать вещи, Полли захотелось выпить стакан холодной воды. Пока она пила воду, Полли поняла, что готова вернуться домой просто потому, что ее мать просила — почти умоляла — об этом. Она даже не обдумала этого, что почти наверняка было ошибкой. Начать с того, что именно такое поведение — сначала-прыгнуть-потом-подумать, — а вовсе не маленький тщедушный отросток Дюка Шихана навлекло на нее все ее беды.
Итак, она присела на свою узкую односпальную кровать и стала думать. Думала она долго и в конце концов порвала чек и написала матери письмо. Оно заняло меньше странички, но на него ушло у нее около четырех часов.
Я хочу вернуться или по крайней мере попытаться это сделать, но я не хочу, чтобы мы выкопали все старые кости и начали снова обсасывать их, если я приеду. Не знаю, возможно ли в принципе то, чего я хочу — начать жизнь заново на старом месте, — но я бы хотела попытаться. Поэтому мне пришла в голову мысль: давай какое-то время просто переписываться. Ты — со мной, я — с папой. Я замечала, что на бумаге труднее быть злым и упрямым, поэтому давайте сначала немного поговорим так, прежде чем разговаривать лицом к лицу.
Они разговаривали таким способом почти полгода, а потом в один прекрасный день, в январе 1973-го, мистер и миссис Чалмерз объявились на пороге ее квартирки с чемоданами в руках. Они остановились в отеле «Марк Хопкинс» и сразу объявили, что без нее в Касл-Рок не вернутся.
Полли обдумала это, испытывая целую вереницу чувств: злость на то, что они повели себя так настырно, растроганность от доброго и довольно наивного оттенка этой настырности и панику оттого, что теперь ей не увильнуть от всех тех вопросов, ответов на которые она так тщательно избегала в своих письмах.
Она обещала поужинать с ними, но не более того — с остальными решениями придется подождать. Отец сказал ей, что снял номер в «Хопкинсе» всего на одну ночь. «Тогда тебе лучше продлить срок», — сказала Полли.
Она очень хотела поговорить с ними, прежде чем принять окончательное решение, — устроить более тонкий тест, чем тот, который они прошли в переписке. Однако этот первый их совместный вечер стал последним. Он также оказался последним вечером, когда она видела своего отца в добром здравии, и почти весь вечер она провела, охваченная дикой злобой на него.
Не успели они еще пригубить первый бокал вина, как начались все старые споры, которых так легко удавалось избегать в письмах. Сначала это походило на пристрелку, но чем больше ее отец пил, тем сильнее стало напоминать шквальный огонь. Он поджег запал, когда заявил, что они оба понимают, что Полли получила хороший урок и теперь пора зарыть томагавки в землю. Миссис Чалмерз подлила масла в огонь, включив свой старый, сладковато-рассудительный голосок. «А где ребенок, дорогая? Уж это по крайней мере ты могла бы нам рассказать. Ты, наверно, отдала его в приют, да?»
Полли знала эти голоса, знала, что они означают, еще по очень старым временам. Ее отец высказывал свою потребность во власти; любой ценой власть должна была быть восстановлена. Ее мать подчеркивала, что выказывает свою любовь и заботу единственным способом, который она знала: требуя откровенности. Оба эти голоса — так хорошо знакомые, так сильно любимые и... ненавидимые — разбудили в ней застарелую дикую ярость.
Они ушли из ресторана, не доев и половины блюд, а на следующий день мистер и миссис Чалмерз улетели в Мэн одни.
После трехмесячной паузы переписка снова возобновилась. Мать написала Полли первая и извинилась за ужасный вечер. Мольбы вернуться домой прекратились. Это удивило Полли и... наполнило какую-то потайную и не очень знакомую часть ее сознания беспокойством. Она почувствовала, что ее мать в конце концов ставит на ней крест. В сложившихся обстоятельствах думать так было глупо и нелепо, но это ни в малейшей степени не могло изменить ее ощущений.
Наверно, ты лучше себя знаешь, — написала ей мать. — Твоему отцу и мне трудно смириться с этим, потому что для нас ты по-прежнему наша маленькая дочурка. Я думаю, он был напуган, когда увидел тебя — такую красивую и повзрослевшую. И ты не должна винить его за то, как он себя повел. Он не очень хорошо себя чувствовал; у него снова начались рези в желудке. Врач говорит, что это всего лишь желчный пузырь, и как только он согласится на операцию, все будет хорошо, но я очень за него беспокоюсь.