Полли ответила в таком же рассудительном тоне. Теперь ей было легче это сделать — она поступила на деловые курсы и строила планы вернуться в Мэи самостоятельно. А потом, в конце 1975-го, пришла телеграмма, короткая и резкая: «У / ТВОЕГО ОТЦА РАК. ОН УМИРАЕТ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. С ЛЮБОВЬЮ, МАМА».
Она застала его еще в живых, когда приехала в клинику в Бриджтоне с колющими мозг воспоминаниями при виде всех знакомых мест. Одна и та же мысль упорно билась в ее голове на каждом повороте дороги от Портлендского аэропорта к высоким горам и низеньким холмам Западного Мэна. «Последний раз я видела это, когда была маленькой!»
Ньютон Чалмерз лежал в отдельной палате, изредка приходя в сознание, с трубочками в носу и разными аппаратами, обступившими его жадным полукругом. Через три дня он умер. Полли собиралась вернуться сразу в Калифорнию — она теперь думала о ней как о своем доме, — но четыре дня спустя после смерти отца с ее матерью случился инфаркт.
Полли переехала в родительский дом. Она ухаживала за матерью три с половиной месяца, и каждую ночь ей снился Норвил, повар-на-подхвате в ресторанчике «Твой лучший ужин». Снова и снова Норвил поворачивался к ней, держа телефон в правой руке — той самой, на тыльной стороне которой был вытатуирован орел и надпись: «СМЕРТЬ ЛУЧШЕ БЕСЧЕСТЬЯ». «Полли, это полиция, — говорил Норвил. — Они хотят поговорить с тобой. Полли, это полиция. Они хотят поговорить с тобой».
Ее мать уже снова была на ногах и без устали говорила о продаже дома и переезде к Полли в Калифорнию (чего она никогда в жизни бы не сделала, но Полли не разрушала ее мечты — к этому времени она стала старше и немного добрее), когда с ней случился второй инфаркт. И в промозглый мартовский день 1976-го Полли очутилась на городском кладбище, стояла рядом со своей теткой Эвелин и глядела на гроб, покоящийся на подставках рядом со свежей могилой отца.
Тело матери пролежало в городском морге всю зиму, пока не оттаяла земля. По одному из тех чудовищных совпадений, которое не посмеет выдумать ни один современный писатель, погребение мужа состоялось всего за день до смерти жены. На последнем пристанище Ньютона Чалмерза еще так и не был уложен дерн; земля была слишком сырой, и могила выглядела непристойно-голой. Взгляд Полли все время перебегал с гроба матери на могилу отца. Как будто она только и ждала, когда его наконец похоронят, думала Полли.
Когда закончилась короткая служба, тетя Эвви отозвала ее в сторонку. Последняя из оставшихся в живых родственница Полли стояла рядом с похоронным катафалком «Хей и Пибоди» — женщина, фигура которой напоминала тонкую хворостинку, в мужском черном плаще и странного вида ярко-красных ботиках с сигаретой «герберт тарейтон» в уголке рта. Когда Полли подошла к ней, та чиркнула деревянной спичкой о ноготь большого пальца и поднесла огонек к кончику сигареты. Она глубоко затянулась и выпустила струю дыма в холодный весенний воздух. Ее трость (простая сосновая палка; пройдет еще три года, прежде чем ей вручат Почетную бостонскую трость как самой старой жительнице города) была воткнута в землю между ног.
Сейчас, сидя в бостонской качалке, которая, несомненно, пришлась бы старухе по душе, Полли подсчитала, что той весной тете Эвви должно было быть восемьдесят восемь — восемьдесят восемь, а дымила, как паровоз, — хотя выглядела она почти так же, как и в те годы, когда Полли была маленькой и выпрашивала у нее грошовые сладости из нескончаемого запаса, который тетя Эвви хранила в кармане своего передника. Многое изменилось в Касл-Роке за те годы, что ее здесь не было, но тетя Эвви осталась прежней.
— Ну, с этим покончено, — сказала тетя Эвви своим хриплым, прокуренным голосом. — Теперь они оба в земле, Полли. И мать, и отец.
Тогда Полли разрыдалась. Сначала ей показалось, что тетя Эвви станет утешать ее, и ее плоть содрогнулась от мысли о прикосновении старухи — она не хотела, чтобы ее утешали.
Но ей не стоило беспокоиться. Эвелин Чалмерз была не из тех женщин, которые утешают кого-то; позже Полли казалось, что та, пожалуй, вообще считала саму мысль об утешении бредовой. Так или иначе, она просто стояла с тростью, воткнутой в землю между красных ботиков, курила и ждала, пока Полли не взяла себя в руки и рыдания не сменились всхлипываниями.