— Дэнфорт? Ты дома?
Никакого ответа. Один стул в столовой перевернут. Нахмурившись, она поставила форму на стол и подняла стул.
Первый всплеск беспокойства — легкий как паутинка — шевельнулся у нее в мозгу. Она подошла к двери в кабинет — та была закрыта. Она прижала ухо к деревянной панели и прислушалась. Ей показалось, что до нее донесся тихий скрип его кресла возле письменного стола.
— Дэнфорт? Ты здесь?
Молчание... Но ей почудилось, она услыхала тихое покашливание. Ее охватил ужас. В последнее время Дэнфорт испытывал огромные нагрузки — он был единственным из городских выборных, кто работал как следует, — и весил куда больше, чем следовало. Что, если у него сердечный приступ? Что, если он лежит там на полу? Что, если тот звук, который донесся до нее, вовсе не кашель, а... задыхающийся хрип Дэнфорта?
Чудесные утренние и дневные часы, которые они провели вместе, придавали этой мысли кошмарную достоверность: сперва сладчайший взлет, а потом жуткое падение. Она потянулась к дверной ручке и... вместо того, чтобы повернуть ручку, отвела руку и нервно прижала ее к горлу. Несколько неудачных попыток раз и навсегда научили ее никогда не входить к Дэнфорту в кабинет без стука и... никогда не соваться в его святая святых без приглашения.
Да, но если у него плохо с сердцем, или... или... подумала она и вспомнила перевернутый стул. Новая волна ужаса накатила на нее.
Допустим, он вернулся домой и наткнулся здесь на грабителя. Что, если грабитель ударом по голове лишил Дэнфорта сознания, а потом уволок его в кабинет?
Чуть дрожащей рукой она быстро несколько раз постучала в дверь.
— Дэнфорт? С тобой все в порядке?
Никакого ответа. Ни звука во всем доме, кроме медленного тиканья дедушкиных часов в комнате и... да, теперь она была уверена — скрипа кресла в кабинете Дэнфорта.
Ее рука снова потянулась к дверной ручке.
— Дэнфорт, ты...
Кончики ее пальцев уже дотронулись до ручки, когда раздался его рык, заставивший ее с тоненьким испуганным вскриком отпрянуть от двери:
— Оставь меня в покое! Можешь ты наконец оставить меня в покое, ты, старая сука?!
Она застонала. Сердце ее судорожно забилось у самого горла. В голосе его прозвучало не просто раздраженное удивление, а настоящая ярость и неприкрытая ненависть. После такого спокойного и приятного утра он не смог бы задеть ее сильнее, даже если бы исполосовал ей щеки пригоршней бритвенных лезвий.
— Дэнфорт... Я подумала, что тебе плохо, — пробормотала она так тихо, что едва услыхала свой собственный голос.
— Оставь меня в покое! — Теперь, судя по звуку, он стоял у самой двери.
«О Господи, у него такой голос, словно он сошел с ума, — подумала она. — Как же так могло случиться? Что произошло с тех пор, как он высадил меня у дома Аманды?»
Но на эти вопросы у нее не было ответа. Была лишь боль. И она тихонько уползла наверх, достала из шкафа в комнате для шитья свою красивую новую куклу и пошла с ней в спальню. Там она скинула туфли и улеглась на свою половину супружеской кровати, крепко обняв куклу и прижав ее к себе.
Откуда-то издалека до нее донесся вой полицейских сирен, но она не обратила на него никакого внимания.
Спальня в это время дня выглядела очень уютно — вся залитая ярким октябрьским солнцем. Но Миртл этого не видела. В глазах у нее стояла сплошная тьма, она испытывала лишь отчаяние — глубокое, горестное отчаяние, которое не могла: приглушить даже ее чудесная кукла. Отчаяние заполнило все ее горло и, казалось, не давало дышать.
Она была так счастлива сегодня... Так жутко счастлива. И он тоже был счастлив. Она не сомневалась в этом. А теперь все стало еще хуже, чем было прежде. Намного хуже.
Что же случилось?
О Господи, ну что же могло случиться? И кто в этом виноват?
Глядя в потолок, Миртл все крепче прижимала к себе куклу и через некоторое время стала плакать, давиться в рыданиях, сотрясавших все ее тело.
Глава 11
1
За четверть часа до полуночи в это долгое-долгое октябрьское воскресенье дверь в подвальном помещении клиники «Кеннебек-Уэлли» отворилась и из нее вышел шериф Алан Пэнгборн. Он шел медленно, опустив голову, шаркая ногами в мягких больничных тапочках по покрытому линолеумом полу. Табличка на закрывшейся за ним двери гласила: