Норрис оторвал ленту и раскрыл коробку. На предмете, находившемся внутри, лежал листок белой оберточной бумаги — такой тоненькой, что была видна ровная поверхность с несколькими выступающими гранями под ним, но не настолько прозрачной, чтобы распознать, что за штуку он скрывает.
Он полез внутрь, чтобы снять обертку, и его указательный палец уперся во что-то твердое — какую-то выступающую металлическую пластину. И тяжелая стальная челюсть сомкнулась на листе оберточной бумаги, а также на трех пальцах Норриса Риджвика. Боль пронзила руку до плеча. Он заорал и качнулся назад, обхватив правое запястье пальцами левой руки. Белая коробка свалилась на пол. Оберточная бумага смялась.
Ох, мать твою, как же больно! Он схватился за свисавшую сморщенной лентой обертку и сорвал ее. Под ней оказалась огромная мышеловка «Победа». Кто-то взвел ее, засунул в коробку, накрыл оберточной бумагой, чтобы она была не видна, а потом завернул коробку в голубую фольгу. Теперь она вцепилась в три пальца его правой руки. Он видел, что она начисто сорвала ноготь с указательного пальца — осталось лишь кровоточащее месиво живого мяса.
— Аа-а, ссука! — проорал Норрис. В шоке от боли он сперва хрястнул мышеловкой о стол Джона Лапойнта, вместо того чтобы отогнуть стальной зажим. Все, чего он этим достиг, — это нового приступа жуткой боли во всей руке. Он снова заорал, схватил зажим и потянул его назад. Пальцы высвободились, и мышеловка лязгнула о пол. Стальной зажим снова защелкнулся на деревянной основе.
Норрис секунду постоял на месте, весь дрожа, потом снова ринулся в мужской туалет, пустил холодную воду в раковине и сунул правую руку под кран. Боль была адской, как будто резался зуб мудрости. Он стоял с искаженным гримасой боли лицом, глядя, как струйки крови стекают в раковину, и вспомнил слова Сэнди: «Мистер Китон заходил... Может, это он оставил. Может, это его воздушный поцелуйчик».
И карточка: «ТОЛЬКО НАПОМИНАНИЕ».
Ну да, это был Зануда, кто же еще! Он не сомневался ни секунды. Точно! Это в его стиле!
— Ах ты, сучий потрох, — простонал Норрис.
Холодная вода остудила пальцы, заглушила ужасную
боль, но он понимал, что боль вернется к тому времени, когда он доберется до дома. Аспирин может немного помочь, но все равно спать ему сегодня уже не придется. Как, впрочем, и ловить рыбу завтра.
«Нет, я поеду... — сказал он себе. — Поеду на рыбалку, даже если моя рука отвалится к чертям. Я собирался ехать, я готовился, и никакой сраный Дэнфорт Китон, никакой сраный Зануда меня не остановит».
Он выключил воду и бумажным полотенцем осторожно промокнул руку. Ни один из защелкнутых мышеловкой пальцев не был сломан — так по крайней мере ему казалось, — но они уже начали распухать, и никакая вода тут не поможет. Зажим оставил темно-лиловый рубец на пальцах, между первым и вторым суставом. Голое мясо из-под сорванного ногтя на указательном пальце сочилось капельками крови, и пульсирующая боль, приглушенная струей холодной воды, возвращалась.
Он вернулся в пустой офис и взглянул на защелкнутую ловушку, валявшуюся на боку возле стола Джона Лапойнта. Осторожно поднял ее, положил обратно в подарочную коробку и сунул коробку в верхний ящик своего стола. Потом вытащил из нижнего ящика флакон с аспирином и вытряс из него три таблетки прямо в рот. Обертку, фольгу, ленту и бант он бросил в мусорную корзину, прикрыв сверху листами бумаги.
Он не собирался посвящать ни Алана, ни кого бы то ни было в подробности той грязной шутки, которую сыграл с ним Зануда. Они не стали бы смеяться, но Норрис знал, что они подумали бы, или... полагал, что знает: «Только Норрис Риджвик мог попасться на такое — сунуть руку прямо во взведенную мышеловку... Нет, вы представьте себе!»
«Наверно, эго от твоей тайной возлюбленной... Мистер Китон заходил вечером... Может, это его воздушный поцелуйчик...» — вспомнились ему слова Сэнди.
— Я сам с этим разберусь, — глухим, мрачным голосом произнес Норрис. Свою пораненную руку он прижимал к груди. — Разберусь по-своему и в свое время.
Вдруг ему пришла в голову другая мысль: что, если Зануда не стал полагаться на одну лишь мышеловку, которая в конце концов могла и не сработать? Что, если он побывал у Норриса дома? Там лежала удочка «Базун», и он ее даже не запер — просто поставил в углу сарая, рядом с плетеной корзиной для рыбы.
Что, если Зануда прознал о ней и решил... сломать?
— Если он это сделал, я сломаю его самого, — сказал Норрис. Он так глухо и злобно прорычал это, что ни Генри Пейтон, ни другие коллеги по охране порядка никогда не узнали бы его голоса. Уходя из конторы, он совершенно забыл о том, что ее нужно запереть. На какое-то время он даже забыл про боль в руке. Единственное, что сейчас имело для него значение, — это поскорее добраться до дома. Добраться до дома и удостовериться, что с удочкой все в порядке.