— Да, я знаю! — Майра в отчаянии поглядела на портрет — старый больной человек с лицом, опухшим от пороков и многолетних излишеств. Рука, сжимавшая микрофон, напоминала коготь стервятника.
— Когда ты выполнишь свое задание и вернешься, портрет будет в полном порядке. Только смотри, чтобы тебя никто не заметил, Майра. Если кто-то заметит тебя, его ты больше никогда не увидишь.
— Не заметит! — залопотала она. — Я клянусь, никто не заметит!
И теперь, приблизившись к дому Генри Бюфорта, она вспомнила о том предостережении. Она огляделась вокруг, желая убедиться, что на дороге никого нет. Шоссе было пустынно. Хрипло каркнула ворона на чьем-то по-октябрьски голом поле, и — больше ни звука. Казалось, день трепещет, как живое существо, а земля лежит, оглушенная под медленным биением его не по сезону жаркого сердца.
Майра пошла по дорожке к дому, на ходу задирая подол голубой блузы и проверяя, на месте ли ножны и штык в них. Пот, щекоча и вызывая зуд, стекал по ее спине и за бюстгальтер. В окружающем безмолвии и неподвижности она на краткий миг обрела какую-то красоту, хотя сама об этом не подозревала и, скажи ей кто это, никогда бы не поверила. Ее расплывшееся лицо с обычно бессмысленным выражением наполнилось — по крайней мере в эти секунды — какой-то глубокой устремленностью и заботой, чего никогда не случалось раньше. У нее довольно четко обрисовались скулы — впервые со времен старших классов школы, когда она решила, что ее цель в жизни — съесть все сладкие пудинги и шоколадные конфеты с ромовыми начинками на свете. Последние четыре дня, или около того, она была так занята все более порочным сексом с Королем, что почти не думала о еде. Ее волосы, обычно свисавшие вдоль лица сальными космами, были собраны на затылке в небольшой конский хвост, открывающий лоб и брови. Вероятно, испуганные неожиданно огромной дозой гормонов и такой резкой нехваткой сахара после многих лет переизбытка, прыщи, покрывавшие все ее лицо сетью маленьких вулканчиков с тех пор, как ей минуло двенадцать, стали исчезать. Еще большая перемена произошла с глазами — огромными, голубыми, почти дикими. Это уже были глаза не Майры Эванс, а какого-то зверя из джунглей, в любой момент готового броситься и разорвать.
Она подошла к машине Генри. Теперь кто-то ехал по шоссе № 117 — старый, дребезжащий фермерский фургон полз в город. Майра скользнула за передок «тандерберда» и пригнулась за радиатором, пока фургон не исчез из виду. Тогда она выпрямилась, из нагрудного кармана блузона достала сложенный листок бумаги, развернула его, аккуратно разгладила и засунула под один из стеклоочистителей так, чтобы коротенькая записка была хорошо видна.
НИКОГДА НЕ СМЕЙ ВЫСТАВЛЯТЬ МЕНЯ И ОТБИРАТЬ КЛЮЧИ ОТ МОЕЙ МАШИНЫ, ТЫ, ЧЕРТОВ ЛЯГУШАТНИК! — было написано на листке.
Теперь пришла очередь штыка.
Она бросила еще один быстрый взгляд по сторонам, но единственным движущимся объектом в мире, залитом горячим солнцем, была ворона — должно быть, та самая, которая каркнула раньше. Птица села на верхушку телеграфного столба прямо напротив подъездной дорожки и, казалось, следила оттуда за ней.
Майра вытащила штык, крепко ухватилась за него обеими руками и засадила по самую рукоятку в переднее колесо со стороны сиденья водителя. Лицо ее исказилось гримасой в предвкушении громкого хлопка, но раздалось лишь негромкое «у-у-х» — словно после доброго глотка крякнул здоровенный малый. «Тандерберд» заметно перекосился на левую сторону. Майра дернула за штык, делая дыру пошире и мысленно благодаря Чака за то, что тот держал свои игрушки острыми.
Оставив резиновую улыбку на быстро спустившем колесе, она подошла ко второму, со стороны пассажирского сиденья, и проделала то же самое. Она по-прежнему страстно желала вернуться к своему портрету, но тем не менее была довольна, что пришла. Это как-то возбуждало. Мысль о том, каким станет выражение лица Генри, когда он увидит, что случилось с его драгоценной «тачкой», будила в ней похоть. Бог его знает почему, но она подумала, что когда в конце концов вернется на борт «Лиз-Мари», то покажет парочку новых трюков Королю.
Она двинулась к задним колесам. Штык уже не резал шины с прежней легкостью, но она восполнила этот его недостаток собственным энтузиазмом, энергично работая руками.
Когда дело было сделано и все четыре колеса были не просто проколоты, а прорезаны, Майра отступила на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Тяжело дыша, она вытерла пот со лба чисто мужским жестом. «Тандерберд» Генри Бюфорта опустился на добрых шесть дюймов ниже, чем был, когда она только подошла к нему. Он стоял на ободах, а дорогие шины распластались под ними сморщенными резиновыми подстилками. А потом, хоть ее об этом и никто не просил, Майра решила добавить последнии штрих, который всегда имеет решающее значение. Она провела кончиком штыка по крылу машины, оставив на гладкой полированной поверхности длинную глубокую царапину.