— Номер Один, Номер Один, вызывает база. Вы меня слышите? Прием?
Глаза Брайана оторвались от Алана и уставились в направлении фургона и звука голоса Шейлы Бригем — голоса власти, голоса полиции. Алан увидел, что если паренек и был на грани какого-то признания (а возможно, он лишь принимал желаемое за действительное), то теперь этот момент прошел. Лицо мальчика закрылось, как дверца погреба.
— Сейчас иди домой, Брайан. Мы еще поговорим с тобой об этом... этом твоем сне... позже. Идет?
— Да, сэр, — сказал Брайан. — Наверно.
— А ты тем временем подумай о том, что я тебе сказал: быть шерифом — в основном и значит заставлять страшные штуки убираться восвояси.
— Мне нужно идти домой, шериф. Если я скоро не появлюсь дома, мама будет здорово ругать меня.
— Ну что ж, нам это ни к чему, — кивнул Алан. — Ступай, Брайан.
Он проводил мальчика взглядом. Голова Брайана была низко опущена, он опять, казалось, не столько ехал на велосипеде, сколько волочил его у себя между ног. Что-то тут было не так, настолько не так, что все поиски причин случившегося с Уилмой и Нетти отступали для Алана на второй план по сравнению с необходимостью выяснить, что же придало такое усталое и затравленное выражение лицу этого паренька.
В конце концов женщины были мертвы и лежали в могилах. Брайан Раск пока еще был жив.
Алан подошел к старому, видавшему виды фургону, который должен был продать еще год назад, сунулся внутрь, взял радиомикрофон и нажал на кнопку передачи.
— Да, Шейла, это Номер Один. Я слышу — говори.
— Вам звонил Генри Пейтон, Алан, — сообщила Шейла. — Он велел передать, что это срочно. Он хочет, чтобы я соединила вас с ним.
— Давай, — сказал Алан, чувствуя, как учащается пульс.
— Это может занять несколько минут.
— Отлично. Я буду здесь. Номер Один закончил.
Он облокотился на крыло машины в пятнистой тени, зажав в руке микрофон, и стал ждать, раздумывая, что такое срочное случилось в жизни Генри Пейтона.
13
Когда Полли добралась до дома, было двадцать минут четвертого, и она чувствовала, что всю ее раздирает в двух совершенно противоположных направлениях. С одной стороны, она ощущала глубокий и сильный позыв заняться поручением, которое дал ей мистер Гонт (ей не хотелось пользоваться его терминологией и называть это даже мысленно шуткой — Полли Чалмерз не была большой шутницей), выполнить его, чтобы азка наконец принадлежал ей. Концепция мистера Гонта — дело не сделано, пока мистер Гонт не сказал, что оно сделано, — крепко засела у нее в мозгу.
С другой стороны, она испытывала глубокое и непреодолимое желание связаться с Аланом, рассказать ему, что в точности произошло, или... по крайней мере столько, сколько она помнила из происшедшего. Что она точно помнила — и это наполняло ее стыдом и каким-то тихим ужасом, но она помнила это отлично, — это то, что мистер Лиланд Гонт ненавидел человека, которого любила Полли, и мистер Гонт делал что-то — что-то — очень неправильное. Алан должен знать. Даже если азка перестанет действовать, Алан должен знать.
Ты этого не хочешь.
Но нет — часть ее хотела именно этого. Та часть, которая жутко боялась мистера Гонта, хотя она и не могла точно припомнить, что он такого сделал, чтобы пробудить в ней этот ужас.
«Вы ведь не хотите вернуться к прежнему состоянию, а, Полли? Потому что все может стать еще хуже, верно?»
Нет, но... она не хотела, чтобы Алану причинили вред. Также она не хотела, чтобы мистер Гонт сделал то, что он собирался сделать, если это причинит вред (а она подозревала, что причинит) городу. И наконец, она не хотела принимать участия в чем-то неведомом, отправляясь к старой пустынной земле Кембера, в конце городского шоссе № 3, и устраивая какой-то розыгрыш, смысла которого далее не понимала.
Итак, эти противоречивые желания, высказываемые повелительными и непреклонными внутренними голосами, раздирали ее буквально на части, пока она медленно брела к дому. Если мистер Гонт и гипнотизировал ее каким-то образом (она была уверена в этом, когда выходила из магазина, но с течением времени эта уверенность таяла), то теперь действие гипноза полностью прошло. (Полли на самом деле в это верила.) И никогда еще в жизни она не ощущала себя такой неспособной принять какое-то решение — что же ей делать дальше, словно весь жизненный запас химического вещества, способствующего принятию решений, был украден из ее мозга.