«Ох, Алан, как ты мог?» — спрашивала она его — и себя — снова и снова.
Голос, прозвучавший в ответ, удивил ее. Это был голос тетушки Эвви, и под сухим налетом сентиментальности — ее всегдашней манерой — Полли ощутила явственную и сильную злость.
Если бы ты сразу сказала ему правду, девочка, ему никогда и не пришлось бы.
Полли резко села. Голос раздражал, и еще как, но самое противное заключалось в том, что это был ее собственный голос. Тетушка Эвви умерла много лет назад. Это ее собственное подсознание пользовалось голосом тетушки Эвви, как застенчивый чревовещатель порой пользуется своим «чревом», назначая свидание хорошенькой девушке, и...
Прекрати, девочка, — разве не говорила я тебе, что этот город весь полон призраков? Может быть, это в самом деле — я. Вполне может быть.
Полли издала жалобный, испуганный вскрик и тут же зажала рот ладонью.
А может быть, и нет. В конце концов совершенно не важно, кто это, не так ли? Весь вопрос в другом, Триша. Кто первый согрешил? Кто первый солгал? Кто первый скрыл? Кто бросил первый камень?
— Это нечестно! — закричала Полли на всю душную комнату, а потом взглянула на свое собственное испуганное отражение с вытаращенными глазами в зеркале спальни. Она ждала, что голос тетушки Эвви вернется, а когда он не ответил, снова медленно откинулась на спину.
Возможно, она первая согоешила, если сокрытие части правды и несколько шитых белыми нитками сказок были грехом. Возможно, она первая обманула. Но разве это давало право Алану устраивать следствие, как может открыть дело офицер полиции на какого-то известного уголовника? Разве давало право трепать ее имя по каким-то внутренним полицейским каналам?., или отрабатывать версию, как у них это называется... или... или...
«Не обращай внимания, Полли, — шепнул голос, тоже знакомый ей. — Перестань рвать себя на части из-за того, что с твоей стороны было очень правильным поступком. Я имею в виду после всего! Ты ведь слышала вину в его голосе, правда?»
— Да! — яростно пробормотала она в подушку. — Это правда, я слышала! Как насчет этого, тетя Эвви? — Ответа не последовало, лишь... какое-то странное, легкое подергивание (весь вопрос в том, Триша) в ее подсознании. Словно она забыла что-то, упустила что-то (хочешь конфетку, Триша) из уравнения.
Полли беспокойно повернулась на бок, и азка подпрыгнул на одной из ее грудей. Она услышала, как что-то тихонько царапает серебряную сетку своей тюрьмы.
Нет, подумала Полли, это просто что-то скрипит. Что-то неподвижное. Сама мысль о том, что там, внутри, может быть и впрямь что-то живое... это только твое воображение.
Хрусть-хрусть-хрусть.
Серебряный шарик чуть качнулся между чашечкой ее бюстгальтера и покрывалом на постели.
Хрусть-хрусть-хрусть.
сЭта штука живая, Триша, — проговорила тетя Эвви. — Эта штука живая, и ты это знаешь».
Не будь дурочкой, мысленно ответила ей Полли, перекатываясь на другой бок. Как в самом деле там может жить живое существо? Ну, дышать оно, наверно, могло бы через все эти крошечные дырочки, но что, скажи на милость, оно бы там ело?
«Быть может, — с мягкой непреклонностью ответила тетушка Эвви, — оно ест ТЕБЯ, Триша».
— Полли, — пробормотала она. — Меня зовут Полли.
На этот раз толчок в ее подсознании был сильнее и словно пробудил, на какое-то мгновение вырвал из полузабытья. Но тут снова зазвонил телефон. Она судорожно перевела дыхание и села; лицо ее выражало усталое уныние. Гордость и желание вели между собой отчаянную битву.
«Поговори с ним, Триша — чему это может навредить? А еще лучше, просто выслушай его. Ты ведь нечасто делала это раньше, а, Триша?»
— Я не хочу с ним разговаривать. Не хочу — после того, что он сделал.
«Но ты все еще любишь его».
Да. Это была правда. Только при этом она еще и ненавидела его.
Голос тети Эвви снова гневно зазвучал в ее мозг/.
«Ты хочешь всю свою жизнь оставаться призраком, Триша? Что с тобой случилось, Триша?»
Полли потянулась к телефону жестом, представлявшим собой пародию на решительность. Ее ладонь — гибкая, свободная от боли ладонь — зависла над трубкой. Потому что, быть может, это был не Алан. Может, это был мистер Гонт. Может, мистер Гонт звонит, чтобы сказать, что он еще не закончил с ней, что она еще не расплатилась с ним до конца.
Она сделала еще одно движение — на этот раз кончики ее пальцев коснулись пластикового покрытия, — но отдернула руку. Кисти сплелись в нервный комок на ее животе. Она боялась мертвого голоса тетушки Эвви, боялась того, что она сделала днем, и того, что мистер Гонт (или Алан!) может рассказать всему городу об ее умершем сыне, боялась того, что может означать смятение, вызванное сиренами и снующими по городу полицейскими машинами.