Она выпустила амулет и снова потянулась к письму.
«Последнее предупреждение, Полли!» — сказал ей голос мистера Гонта.
«Да, — ответил голос тетушки Эвви. — Я думаю, он говорит правду, Триша. Он всегда так ублажал дам, тешащих свою гордыню, но знаешь что? Я не думаю, что от него может быть какой-то прок тем, кто решает плюнуть на нее в конце концов. И, я полагаю, пришло время для тебя решить раз и навсегда, как тебя зовут НА САМОМ ДЕЛЕ».
Она взяла конверт, не обращая внимания на предупреждающий толчок боли в руках, и взглянула на аккуратно напечатанный адрес. Письмо — письмо-улика, ксерокопия ее стыда — было адресовано «миссис Патриции Чалмерз».
— Нет, — прошептала она. — Неправильно. Неправильное имя. — Ее рука медленно, с силой сжалась, комкая письмо. Тупая боль отозвалась в кулаке, но Полли даже не заметила ее. — Я всегда была Полли в Сан-Франциско — для всех я там была Полли, даже для отдела детских пособий!
Это был один из способов порвать с каждой частичкой прежней жизни, которая, по ее разумению, так больно ранила ее, и никогда, даже в самые темные ночи, она не позволяла себе задуматься о том, что эти раны она нанесла себе сама. В Сан-Франциско не было ни Триши, ни Патриции — только Полли. Она заполнила все три заявления на ПДН и подписалась — Полли Чалмерз, даже без второго инициала.
Если бы Алан и впрямь написал чиновникам в отдел детских пособий Сан-Франциско, он, вероятно, мог указать ее имя как Патриция, но разве все поиски в старых делах не закончились бы тогда впустую? Ну, конечно же. Даже адреса бы не совпали, потому что тот адрес, который она напечатала в графе «МЕСТО ПОСЛЕДНЕГО ПРОЖИВАНИЯ» много лет назад, был адресом ее родителей — в другом конце города.
Но что, если Алан дал им оба имени? И Полли, и Патриция? Ну и что с того? Она хорошо знала, как работают бюрократы в правительственных учреждениях — для них было совершенно не важно, какое имя или имена назвал Алан; ответное письмо пришло бы по тому адресу и на то имя, которые были указаны у них в анкетах. У Полли была одна подруга в Оксфорде, и вся корреспонденция из Мэнского университета приходила ей на ее девичью фамилию, хотя она уже лет двадцать как была замужем.
Этот же конверт пришел, адресованный Патриции Чалмерз, а не Полли Чалмерз, а кто в Касл-Роке назвал ее — только сегодня — Патрицией?
Тот же, кто знал, что Нетти Кобб на самом деле звали Нетицией. Ее добрый друг, Лиланд Гонт.
«Все это насчет имен — довольно интересно, — неожиданно произнесла тетушка Эвви. — Но на самом деле это все не главное. Главное — мужчина, твой мужчина. Он ведь твой, не так ли? Даже сейчас. И ты знаешь, что он никогда бы не стал вынюхивать за твоей спиной, как утверждалось в этом письме. Не важно, какое имя там стоит и как убедительно все это может выглядеть... ты-то ЗНАЕШЬ это, верно?»
— Да, — прошептала она. — Я знаю его.
Она что, и вправду поверила в это? Или просто отбросила все свои сомнения насчет этого абсурдного, невероятного письма, потому что боялась — была просто в ужасе, — что Алан увидит мерзкую сущность азки и заставит ее сделать выбор между ним и амулетом?
— О нет, так было бы слишком просто, — прошептала она. — Я все-таки поверила. Пусть только на полдня, но поверила. О Господи... Господи Иисусе, что же я наделала?
Она с гадливостью, какая бывает у женщины, внезапно поймавшей себя на том, что держит в руке дохлую крысу, швырнула смятый конверт на пол.
«Я так и не сказала ему, на что обозлилась; не дала ни единого шанса объяснить что-то; я просто... просто поверила в это. Почему? Ради всего святого — почему?»
Конечно, она знала ответ. Это был внезапный приступ стыда и страха — страха перед тем, что ее ложь относительно причины смерти Келтона была раскрыта, что страдания прежних лет, проведенных в Сан-Франциско, стали известны, что будет пережевываться доля ее вины в смерти маленького ребенка и... как раз тем единственным человеком на свете, чьим уважением она дорожила и чье хорошее мнение о себе было ей так необходимо.
Но это было еще не все. И это было даже не главное. Главным была ее гордость — израненная, яростная, болезненная, гадкая и злобная гордость. Гордость — та монетка, без которой ее кошелек стал бы совсем пустым. Она поверила, потому что ее обуревал стыд — стыд, порожденный гордостью.
«Я всегда так восхищался дамами, в которых есть гордость». Волна жуткой боли накатила на ее руки; Полли застонала и прижала их к груди.
«Еще не все потеряно, Полли, — мягко произнес мистер Гонт. — Даже сейчас еще не все потеряно».