У нее было множество таких секретов, и она умела хранить их по одной-единственной причине: на войне все средства хороши. Случались вечера, когда она возвращалась домой и битый час, а то и два могли уйти у нее на позиционные бои, прежде чем ей удавалось склонить мужа к полной капитуляции и заменить на карте военных действий все его белые флажки своими красными. Сегодня битва была выиграна меньше чем за две минуты, после того как она переступила порог своего дома, и Уилму это вполне устраивало.
В душе она считала, что супружество — это сражение длиной в жизнь, а в такой долгой кампании, где нельзя ни брать пленных, ни давать пощады, ни оставлять непройденной хотя бы пядь вражеской земли, подобные легкие победы могут в конечном счете обернуться поражением. Но это время еще не пришло, и потому она отправилась снимать белье с корзиной под мышкой и с легким сердцем.
Она прошла половину заднего двора и удивленно застыла на месте. Где же, черт возьми, простыни?
Она должна была ясно видеть их отсюда — большие прямоугольные полотнища, белеющие в темноте, но... их там не было. Их что, ветром унесло? Очень странно! Днем дул легкий ветерок, но ведь не ураган же. Может, их кто-то стащил?
Потом она почувствовала порыв ветра и услышала громкий ленивый хлопок. Ага, значит, они где-то там... Если вы выросли в католической семье, где было тринадцать детей, все младше вас, вы ни с чем не спутаете хлопанье подсыхающей на веревке простыни. Но что-то было не то в этом звуке. Какой-то он был слишком тяжелый.
Уилма сделала еще один шаг вперед. Ее лицо, на котором постоянно лежала печать ожидания какой-то неприятности, потемнело. Она наконец увидела простыни, вернее... полотнища, которые должны были быть простынями. Но они были темные.
Она сделала еще один маленький шажок, а по дворику опять пролетел порыв ветерка. Полотна затрепыхались, и, прежде чем она успела протянуть руку, ее ударило что-то тяжелое и скользкое. Что-то грязное проехалось по щекам, что-то сырое и твердое прижалось к телу, словно ее пыталась ухватить холодная твердая лапа.
Она была не из тех женщин, что часто вскрикивают, но тут закричала, уронив бельевую корзину. Снова раздался тяжелый хлопок, и она попыталась увернуться от качающейся перед ней тени. Споткнулась о валяющуюся на земле корзину, поскользнулась и рухнула на одно колено, избежав падения ничком только благодаря счастливой случайности и быстрой реакции.
Тяжелая, мокрая штуковина прошлась по ее спине и шее. Уилма снова закричала и поползла на четвереньках прочь от бельевых веревок. Часть волос выбилась из-под платка и растрепалась по щекам, щекоча их. Она не выносила такой щекотки, но еще меньше могла вынести это липкое прикосновение какой-то темной гадости, висящей на ее бельевой веревке.
Дверь кухни распахнулась, и во дворике раздался испуганный голос Пита:
— Уилма? Уилма, с тобой все в порядке?
Позади не прекращались тяжелые хлопки — противные звуки, похожие на смешки при забитых грязью голосовых связках. А тут еще в соседнем дворе стал истерически лаять своим писклявым голоском щенок Хаверхиллов: «Ийаф-йафф-йафф», — что тоже не улучшило настроения Уилмы.
Она поднялась на ноги и увидела Пита, осторожно спускающегося по заднему крыльцу.
— Уилма? — позвал он. — Ты не упала? С тобой все в порядке?
— Да! — яростно крикнула она. — Да, я упала! Да, со мной все в порядке! Включи этот чертов свет!
— Ты не ушибла себе...
— Да включи же ты этот чертов свет! — рявкнула она на него и вытерла ладонь о свою куртку. Ладонь была вся в липкой грязи и птичьем помете. Она так разозлилась, что перед глазами у нее поплыли светящиеся точки, мерцавшие с частотой ее собственного пульса... А больше всего она злилась на самое себя — за то, что испугалась. Хотя бы на секунду.
— Ийафф-йафф-йафф! — Чертов щенок на соседском дворе совсем взбесился. Господи, как же она ненавидела собак, особенно горластых.
Тень Пита отступила на верхнюю ступеньку кухонного крыльца. Дверь на кухню распахнулась, его рука скользнула внутрь, и дворик залило светом.