День был насыщенный и продуктивный, и когда мистер Гонт наконец повесил табличку «ЗАКРЫТО» на окно и задернул штору, он выглядел усталым, но довольным. Дела шли успешно, и он даже предпринял меры для того, чтобы быть уверенным: шериф Пэнгборн не прервет его занятий. Это было неплохо. Открытие всегда было самой приятной частью его операции, но одновременно и самой трудной, а иногда могло быть и очень рискованным. Конечно, он может ошибаться насчет Пэнгборна, но Гонт научился доверять своим чувствам в подобных вопросах, а в Пэнгборне он чувствовал человека, которого хорошо бы держать от себя подальше... По крайней мере пока он не будет готов иметь дело с шерифом на своих собственных условиях. Мистер Гонт полагал, что ему предстоит очень насыщенная неделька, но прежде чем она закончится, полыхнут фейерверки.
И много...
4
В четверть седьмого вечера в пятницу Алан свернул на дорожку к дому Полли и выключил двигатель. Она встретила его в дверях теплым мягким поцелуем. Он заметил, что даже для этого коротенького похода на холод она надела перчатки, и нахмурился.
— Да ладно тебе, — сказала она. — Сегодня немножко получше. Ты привез цыпленка?
Он протянул ей белые, с жирными пятнами пакеты.
— К вашим услугам, дорогая леди.
— А я к вашим. — Она сделала ему неглубокий реверанс, взяла у него пакеты и провела его на кухню.
Он вытащил из-под стола стул, развернул его и уселся так, чтобы смотреть, как она снимает перчатки и разделывает на стеклянном блюде цыпленка. Он купил его в «Цып-цып Тони». Название — жутко деревенское, но цыпленок был отменный (по мнению Норриса, с моллюсками дело обстояло иначе). Единственная проблема с покупками на вынос, если живешь в двадцати милях оттуда, это заморозка и оттаивание, но... на то и существуют микроволновые печи, подумал он. Он вообще полагал, что микроволнухи годятся в трех случаях: для подогрева кофе, для поджарки кукурузных хлопьев и для оттаивания взятого на вынос у «Цып-цып Тони».
— Правда получше? — спросил он, когда она засунула цыпленка в печь и нажала все необходимые кнопки. Уточнять, о чем он, не требовалось — они оба знали, что он имеет в виду.
— Только чуть-чуть, — призналась она. — Но я уверена, что скоро будет намного лучше. Я начинаю чувствовать покалывание в ладонях, а так обычно бывает, когда начинает отпускать.
Она подняла руки кверху. Сначала Полли стеснялась своих некрасивых рук, даже теперь смущение до конца не исчезло, но она прошла длинный путь, учась принимать интерес Алана как проявление любви. Она по-прежнему думала, что руки ее выглядят уродливо и отвратительно, словно она носит невидимые перчатки — сшитые грубым и неумелым мастером, который натянул их ей на руки и приковал к запястьям навечно.
— Ты сегодня принимала какие-нибудь таблетки?
— Только одну. С утра.
На самом деле она приняла три — две утром и одну ближе к полудню, — и боль была почти такая же, как вчера. Она боялась, что малюсенький сдвиг, о котором она говорила, был лишь продуктом воображения. Она не любила лгать Алану; считала, что ложь и любовь редко уживаются и никогда — надолго. Но она слишком долго была одна, и какая-то ее часть все еще очень боялась его неусыпной заботы. Она верила ему, но боялась, что он узнает слишком много.
Он стал очень настойчив по поводу клиники в Майо, и она знала, что, если он поймет, какие сильные у нее боли на сей раз, станет еще настойчивей. Она не хотела, чтобы ее чертовы руки стали самой главной составляющей их любви... и еще она боялась того, что может выявить обследование в такой клинике, как в Майо. С болью она могла жить, но была совсем не уверена, что сумеет жить без надежды.