— Ты не вытащишь картошку из печи? — попросила она. — Я хочу позвонить Нетти, прежде чем мы сядем за стол.
— А что с ней?
— Расстройство желудка. Она сегодня осталась дома. Я хочу удостовериться, что это не инфекция. Розали говорит, что сейчас кругом полно заразы, а Нетти жутко мнительна и ужасно боится врачей.
И когда она пошла к телефону, Алан, который знал, о чем и как думает Полли Чалмерз куда больше, чем догадывалась сама Полли, подумал: любимая, кто это говорит? Он был полицейским и просто не мог забывать о своих способах наблюдения, когда был не на дежурстве; это происходило чисто автоматически. Да он и не пытался. Если бы он был чуть более наблюдателен в течение последних месяцев жизни Анни, они с Тоддом могли бы остаться в живых.
Он заметил перчатки, когда Полли подошла к двери. Он заметил, что она стащила их зубами, а не пальцами. Он следил, как она разделывает цыпленка на блюде, и подметил легкую гримасу, скривившую ее губы, когда она подняла блюдо и засунула его в микроволновую печь. Это были плохие признаки. Он подошел к двери, отделяющей кухню от комнаты, желая посмотреть, как она будет обращаться с телефоном — спокойно или напряженно. Это был один из самых главных критериев, по которым он определял степень ее боли. И тут наконец ему удалось подметить добрый знак... Или то, что он принял за таковой.
Она набрала номер Нетти быстро и без запинок, а так как он стоял в дальнем конце комнаты, ему не было видно, что этот телефон — как и все остальные в доме, — поменяли сегодня днем на аппарат с увеличенными наборными кнопками. Он вернулся в кухню, краем уха прислушиваясь к тому, что происходило в комнате.
— Алло, Нетти?.. Я уже хотела повесить трубку. Я тебя разбудила? Да... Угу... Ну и как?.. О, отлично... Я тут думала о тебе... Нет, с ужином все в порядке. Алан притащил жареного цыпленка из «Цып-цып Тони» в Оксфорде... Да, это точно... Правда?..
Алан достал блюдо из шкафчика над кухонным столиком и подумал: она лжет про руки. Не важно, как она обращается с телефоном, — с ними так же плохо, как в прошлом году, а может, и еще хуже.
Догадка не очень его расстроила; его взгляд на ложь был гораздо шире, чем у Полли. Взять хотя бы ребенка. Она родила его в начале 1971-го, примерно через семь месяцев после того, как уехала из Касл-Рока на автобусе. Она рассказывала Алану, что ребенок — мальчик, которого она назвала Келтоном, — умер в Денвере, когда ему было три месяца. Синдром внезапной детской смерти — СВДС, кошмар всех молодых матерей. История была вполне достоверной, и Алан не сомневался, что Келтон Чалмерз действительно умер. Версия Полли грешила лишь одной неточностью: она не была правдой. Алан работал полицейским и, когда слышал ложь, умел распознать ее (кроме тех случаев, когда лгала Анни). Да-а, подумал он. Кроме тех случаев, когда лгала Анни. Это ты подметил точно.
Что указывало ему на ложь Полли? Дрожь ресниц над слишком широко раскрытыми глазами, слишком уж пристально уставившимися на него? То, как ее левая рука все время тянется к левому виску, поправляя прядь волос? То, как она быстро расставляет, а потом скрещивает ноги — этот детский сигнал в играх, означающий: «Я понарошку».
Ничего из этого и все, вместе взятое. В основном это был просто звоночек, звякающий где-то внутри, как звякает в аэропорту детектор металла, когда через него проходит человек с металлической пластинкой в черепе.
Ложь никогда не волновала и не злила его. Есть люди, которые лгут ради выгоды, иные лгут от боли, есть такие, кто лжет просто потому, что сама идея говорить правду глубоко чужда им, и... наконец, есть люди которые лгут потому, что ожидают, когда придет время сказать правду. Он полагал, что ложь Полли относительно Келтона принадлежит к последней категории, и был согласен ждать. Со временем она решится открыть ему свои секреты. Торопиться некуда.
Торопиться некуда — сама эта мысль казалась роскошью.
Ее доносившийся из комнаты голос — звучный, спокойный и какой-то очень уместный, — тоже казался роскошью. Он еще не переступил до конца через чувство вины за то, что просто сидит здесь и знает, где лежат все тарелки и приборы, знает, в каком ящике в спальне лежит нижнее белье и где точно кончаются линии летнего загара на ее теле, но все это переставало иметь значение, когда он слышал голос Полли. Тогда оставался действительным лишь один простой факт, который перебивал все остальные: звук ее голоса становился звуком его дома.
— Я могу зайти к тебе попозже, если хочешь... Правда, Нетти?.. Ну что ж, отдохнуть сейчас — самое главное... Завтра?
Полли рассмеялась. Это был свободный, открытый смех, который всегда заставлял Алана почувствовать, что мир каким-то образом посвежел. Он подумал, что может ждать очень долго, пока ее тайны не выплывут наружу, если только она время от времени будет так смеяться.