В те дни при виде одного-единственного воробья, усевшегося на перилах крыльца или прыгающего по лужайке, ему хотелось кричать. Если бы его спросили, он сказал бы: «Когда у Анни возникли проблемы, я был не в себе». Но дело было не в этом; где-то в самой глубине собственного мозга Алан выдерживал отчаянную битву за свой рассудок. «КЛАССНЫЙ СУКИН СЫН» — вот с чем он боролся. И еще — с воробьями.
Он все еще был не в себе в тот мартовский день, когда Анни и Тодд забрались в старый «скаут», который они держали для поездок по городу, и отправились в «Хемпхилл-маркет». Алан снова и снова прокручивал в мозгу все ее действия в то утро и не мог отыскать в них ничего необычного, ничего, что выходило бы за рамки повседневности. Когда они уезжали, он сидел у себя в кабинете. Он выглянул в окно, возле которого стоял письменный стол, и помахал им рукой на прощание. Тодд, прежде чем забрался в машину, помахал в ответ. Это был последний раз, когда он видел их живыми. Через три мили после въезда на шоссе № 117 и меньше чем в миле от «Хемпхилл-маркета» «скаут» на большой скорости съехал с дороги и врезался в дерево. Полиция штата установила по разбитым частям машины, что Анни — за рулем обычно сама осторожность — выжимала самое малое семьдесят миль в час. Ремень Тодда был пристегнут. Ремень Анни — нет. Скорее всего она уже была мертва, когда пробила ветровое стекло, оставив внутри лишь одну ногу и половину руки. Тодд, возможно, был еще жив, когда взорвался поврежденный бензобак. Эта мысль грызла Алана больше всего на свете — ведь его десятилетний сын, который вел в школьной газете колонку по занимательной астрологии и играл в Младшей лиге, возможно, был жив. Не исключено, он сгорел заживо, пытаясь справиться с замком ремня безопасности.
Была сделана аутопсия. Она показала опухоль в мозгу. Небольшую, как сказал ему Ван Аллен. Размером, как он выразился, с орех. Он не уточнял, была ли она операбельна, если бы ее обнаружили вовремя, — это Алан понял по несчастному выражению лица Рея и его опущенным глазам. Ван Аллен сказал, что в конце концов приступ бы с ней произошел и открыл им глаза... случись это немного раньше. Приступ прошиб все ее тело подобно гальваническому шоку и привел к тому, что она утратила контроль над собой и вдавила педаль газа в пол. Он рассказал это Алану не по собственной воле, а потому что Алан безжалостно его допрашивал и потому что как врач он понимал: независимо от собственных страданий Алан намерен узнать правду... или по крайней мере ту правду, которую он или любой другой, кто не был с ними в машине в тот день, вообще может узнать. «Пожалуйста, — сказал Ван Аллен, легонько дотронувшись до руки Алана, — это был ужасный несчастный случай, но — ничего больше. Тебе нужно пройти через эго. У тебя есть еще один сын, и ты нужен ему не меньше, чем он тебе. Тебе надо пройти через это и начать заниматься своими обычными делами».
Он постарался. Его мистический ужас перед делом Тада Бомонта, делом с (воробьи, воробьи летают) птицами, начал потихоньку растворяться, и он честно пытался заново склеить свою жизнь — вдовец, полицейский в маленьком городке, отец мальчика-подростка, повзрослевшего слишком рано, но... не из-за Полли, а из-за несчастного случая. Из-за страшной оглушающей травмы: «Сынок, у меня ужасная новость: тебе надо взять себя в руки...»
И конечно, он начал плакать, а вскоре расплакался и Ал.
Тем не менее они изо всех сил постарались восстановить то, что можно было восстановить, и старались до сих пор. Сейчас дела шли немного лучше, но... две вещи никак не хотели исчезнуть.