— Разве она силой затащила Тодда в машину, а, Алан? Он сопротивлялся? Кричал? Дрался с ней?
— Нет... Конечно, нет, но она ведь была его ма...
— Кому пришла в голову мысль, чтобы Тодд поехал с ней в торговый центр в тот день? Ей или ему? Вы можете вспомнить?
Он хотел уже было сказать, что нет, как вдруг вспомнил. Их голоса, доносящиеся из комнаты, когда он сидел за письменным столом и просматривал окружные ордера на предварительное задержание:
— Я хочу съездить в «Хемпхилл-маркет», Тодд, хочешь со мной?
— А можно мне посмотреть там новые видеокассеты?
— Думаю, да. Спроси отца, не нужно ли ему чего-нибудь.
— Это была ее идея, — сказал он Полли.
— Вы уверены?
— Да. Но она предложила ему. Она не приказывала.
Эта штука у него внутри, эта тяжелая штука — все еще шевелилась: она упадет, подумал тогда он, и когда упадет, вырвет вместе с собой огромный кусище, потому что корни ее сидят очень глубоко.
— Он боялся ее?
Теперь она уже почти допрашивала его, так же как он допрашивал Рея Ван Аллена, но, казалось, он не в силах был сопротивляться. И он не был уверен, что хотел бы. Что-то тут было, это точно, что-то... что ни разу не приходило ему в голову во время долгих бессонных ночей и что еще жило.
— Тодд боялся Анни? Господи, нет, конечно.
— А в последние несколько месяцев?
— Нет.
— В последние недели?
— Полли, я тогда был не в том состоянии, чтобы подмечать подробности и вообще замечать... Тогда случилась эта история с Тадом Бомонтом, писателем... Сумасшедшая история, и...
— Вы хотите сказать, вы так отключились, что даже не замечали Анни и Тодда, когда они были рядом, или что вы мало бывали дома?
— Нет... То есть да... Я хочу сказать, что, конечно, я был дома, но...
Это было странное ощущение, когда тебя допрашивают с пристрастием... Словно Полли накачала его новокаином, а потом стала молотить, как боксерскую грушу. И та тяжелая штуковина, чем бы она ни была, все еще двигалась, все еще подкатывалась к той черте, за которой закон притяжения начнет тянуть вниз.
— Тодд когда-нибудь подходил к вам и говорил: «Пап, я боюсь маму»?
— Нет...
— Он когда-нибудь говорил: «Пап, мне кажется, мама собирается покончить с собой, а заодно и со мной тоже»?
— Полли, но это же идиотизм! Я...
— Говорил?
— Нет!
— Говорил он хотя бы, что она странно разговаривает или ведет себя как-то необычно?
— Нет...
— А Ал был тогда в школе, верно?
— Какое это имеет отношение к...
— У нее в гнездышке оставался один ребенок. Когда вы уезжали на работу, они оставались в этом гнездышке вдвоем. Она ужинала с ним вдвоем, помогала ему готовить уроки, смотрела с ним телевизор...
— Читала ему... — сказал он странным глухим голосом, которого сам почти не узнал.
Она, наверно, была первым человеком, которого Тодд видел по утрам, и последним, кого он видел вечерами, — сказала Полли. Ее рука лежала на его запястье. Ее глаза смотрели на него прямо и честно. — Если кто-то и мог видеть, как это подступает, это был тот, кто погиб вместе с ней. А этот человек не говорил ни слова.
Вдруг та штука внутри его рухнула. Лицо его начало двигаться. Он чувствовал, как это происходит, — словно к разным точкам лица были прикреплены невидимые нити и каждую из них потянула чья-то мягкая, но настойчивая рука. Жар заполнил ему горло и попытался закупорить его. Жар бросился в лицо. Глаза наполнились слезами; Полли Чалмерз раздвоилась, потом стала расплываться и разбилась на сверкающие осколки. Грудь его расширилась, но в легких, казалось, не было воздуха. Ладони его перевернулись с той чудовищной быстротой, на которую лишь он один был способен, и сжали ее руки — наверно, это причинило ей жуткую боль, но она не издала ни звука.
— Мне не хватает ее! — крикнул он Полли, и болезненное рыдание разбило слова на куски. — Мне не хватает их обоих, о Господи, как же мне не хватает их обоих!
— Я знаю, — тихонько сказала Полли. — Я знаю. Все дело ведь в этом, да? В том, как вам их не хватает.
Он заплакал. Ал плакал каждый вечер целых две недели, и Алан не отходил от него, чтобы дать ему то успокоение, которое он только мог дать, но сам Алан не плакал. Он плакал теперь. Рыдания душили его, и у него не было сил сдержать их. Он больше не мог заглушить свое горе, и наконец-то с громадным облегчением почувствовал, что у него нет желания это делать.