Она подняла было руку, чтобы снова постучать в дверь, но... застыла, слегка наклонив голову. Из-за двери послышался шум — какие-то скрежещущие, пощелкивающие звуки. Они напомнили ей звук, который издавали часы с кукушкой ее матери за неделю до того, как окончательно развалились.
Она тихонько постучалась снова.
— Дэнфорт?
— Оставь меня в покое! — раздался его голос, в котором сквозило то ли возбуждение, то ли страх.
— Дэнфорт, с тобой все в порядке?
— Да, черт бы тебя побрал! Оставь меня в покое! Я скоро выйду!
Щельканье и скрежет. Скрежет и щелканье. Звук, как от набившейся в миксер грязи. Он немного пугал ее. Она надеялась, что Дэнфорт не сорвался там с катушек. Он так странно вел себя в последнее время.
— Дэнфорт, хочешь, я съезжу в булочную и куплю пончиков?
— Да! — проорал он. — Да! Да! Пончиков! Туалетной бумаги! Салфеток для соплей! Поезжай куда хочешь! Купи что угодно! Только оставь меня в покое!
Огорченная и обеспокоенная, она постояла так еще несколько секунд, раздумывая, не постучаться ли снова, но потом решила этого не делать. Она уже не была уверена в том, что хочет знать, чем занимается там, за запертой дверью, Дэнфорт. Она даже не была уверена, что хочет, чтобы он открыл дверь.
Она надела туфли и теплый плащ — было солнечно, но прохладно, — и пошла к машине. Она заехала в «Сельскую духовку» в самом конце Мейн-стрит и купила полдюжины пончиков — с медом для себя и с шоколадными орешками для Дэнфорта. Она надеялась, что пончики хоть чуть-чуть его подбодрят — ее-то шоколад всегда взбадривал.
По дороге обратно она кинула взгляд на витрину «Самого необходимого». То, что она там увидела, заставило ее резко и сильно нажать на педаль тормоза. Если бы кто-то ехал за ней, он бы наверняка долбанул ее сзади.
На витрине стояла самая потрясающая кукла на свете.
Штора, конечно, была поднята. И табличка, висевшая за стеклом, гласила:
ОТКРЫТО
Разумеется.
11
Полли Чалмерз провела субботний полдень самым несвойственным для нее образом: ровным счетом ничего не делая. Она сидела у окна в своей деревянной бостонской качалке, аккуратно сложив руки на коленях и глядя на редко проезжающие по улице машины. Алан позвонил ей перед выездом на дежурство, рассказал, как упустил Лиланда Гонта, и спросил, как она себя чувствует и не нужно ли ей чего-нибудь. Она сказала, что чувствует себя прекрасно и, спасибо, ей ничего не надо. Оба эти утверждения были лживыми: чувствовала она себя далеко не отлично и очень нуждалась в некоторых вещах. Первым в списке стояло лекарство от артрита.
Нет, Полли... говорила она себе, что тебе на самом деле нужно, так это немного храбрости. Столько, чтобы подойти к мужчине, которого ты любишь, и сказать: «Алан, я рассказала тебе не всю правду про те годы, что меня не было в Касл-Роке, и я просто наврала тебе про то, что случилось с моим сыном. Теперь я хочу попросить у тебя прощения и рассказать правду».
Это выходит так просто, когда разговариваешь сама с собой. Сложно становится, только когда смотришь любимому человеку в глаза и стараешься подобрать ключ, которым можно отпереть свое сердце, не разодрав его на кровоточащие, трепещущие от боли кусочки.
Боль и ложь; ложь и боль. Две вещи, вокруг которых в последнее время вертится вся ее жизнь.
— Как ты сегодня, Полли?
— Отлично, Алан. Все в норме.
На самом деле все было ужасно. И не то чтобы у нее так страшно болели руки в эту самую секунду; она почти желала, чтобы они заболели, ибо, как бы ни страшна была боль, когда она наконец приходила, ожидание боли было куда страшнее.
Вскоре после полудня она ощутила теплое покалывание — почти вибрацию — в кистях. Вокруг суставов и у основания больших пальцев образовались жаркие кружочки; она чувствовала, как они растекаются из-под каждого ногтя маленькими узкими полосками, как невеселые улыбки. Так уже случалось с ней раньше — дважды, — и она знала, что это значит. Ей предстояло пережить то, что ее тетя Бетти, у которой был такой же артрит, называла настоящим кошмаром. «Когда руки у меня начинает покалывать электрическими булавками, я всегда знаю, что пора задраивать люки», — говаривала Бетти, и теперь Полли старалась задраивать свои люки — впрочем, без особого успеха.
Снаружи двое мальчишек выскочили на середину улицы, играя с мячом. Тот, что был справа — младший из парней Лоусов, — подпрыгнул, пытаясь перехватить пас. Мяч ударил его по пальцам и отскочил на лужайку Полли. Побежав за ним, он увидел, что она выглядывает из окна, и махнул ей рукой. Полли подняла в ответ руку... и почувствовала внезапный приступ боли, словно накрывший кисть толстым слоем поднятой ветром угольной пыли. Потом боль исчезла, и осталось лишь прежнее покалывание, похожее на сгущающийся перед грозой воздух.