Боль придет — в свое время; она ничего не могла с этим поделать. А ложь, которую она сплела Алану про Келтона, — дело другое. И правда, подумала она, вовсе не так уж страшна и ужасна... И он, возможно, подозревает, а может, и знает, что она солгала ему. Знает. Ты же видела это по его лицу... Так почему же это так тяжело, Полли? Ну почему?
Отчасти из-за артрита, полагала она, а отчасти от болеутоляющего, на которое она стала полагаться все больше и больше: эти две вещи как-то затуманивали разумные мысли, превращали прямой и ясный угол зрения в странную, изломанную кривую. И потом, ведь была еще собственная боль Алана... И прямота и честность, с которыми он открыл ее. Он выложил ей все как на духу, без всяких колебаний.
Его чувства, вызванные странным несчастным случаем, унесшим жизни Тодда и Анни, были сбивчивыми и темными — полным-полно мерзких (и пугающих) всплесков эмоций, но тем не менее он раскрылся перед ней весь. И сделал это, потому что хотел выяснить, не знала ли она что-то такое про душевное состояние Анни, чего не знал он... Но еще он сделал это, потому что играть по-честному и держать такие вещи на виду — просто часть его натуры. Она боялась его реакции, когда (и если) он узнает, что честная игра не всегда присуща ее натуре; что сердце у нее, как и руки, тронуто ранним инеем.
Она неловко поежилась в своем кресле.
«Я должна ему сказать — рано или поздно, но мне придется. И никакие рассуждения не могут объяснить, почему мне это так тяжело; не могу даже объяснить, почему я вообще стала лгать ему. Я хочу сказать, что ведь не убивала своего сына...»
Она вздохнула — звук был больше похож на всхлип — и выпрямилась в кресле, отыскивая глазами играющих в мяч ребятишек, но они уже убежали. Полли откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
12
Она была не первой девчонкой, которая забеременела после жаркой схватки на вечерней свиданке, а потом яростно спорила с родителями и прочими родственниками о том, чем это должно закончиться. Они хотели, чтобы она вышла замуж за Пола Шихана по прозвищу Дюк — парнишку, от которого она залетела. Она в ответ объявила, что не вышла бы за Дюка, даже если бы он был последним парнем на всем белом свете. Это была правда, но гордость не позволяла ей сказать, что Дюк не хотел жениться на ней — по словам его ближайшего дружка, он уже лихорадочно готовился к вступлению в морскую пехоту, как только ему исполнится восемнадцать... что должно было случиться меньше чем через шесть недель.
— Давай-ка расставим все точки над «и», — сказал Ньютон Чалмерз, а затем сломал последний хрупкий мостик, соединяющий его с дочерыо. — Он был достаточно хорош, чтобы трахаться с ним, но слишком плох, чтобы выйти за него, — я правильно понял?
Тогда она попыталась сбежать из дома, но мать поймала ее. Если она не выйдет за этого мальчишку, сказала Лоррейн Чалмерз своим сладким, рассудительным голосом, едва не сводившим Полли с ума, когда она была девчонкой, им придется отослать ее к теге Саре в Миннесоту. Она сможет оставаться в Сант-Клауде, пока не родится ребенок, а потом отдать его на усыновление.
— Я знаю, почему вы хотите, чтобы я уехала, — сказала Полли. — Это из-за тетушки Эвелин, правда? Вы боитесь, что, если она пронюхает о зернышке в моей печке, то вычеркнет вас из своего завещания. Все дело в деньгах, разве не так? А до меня вам и дела нет. Вам на меня просто нас...
Под сладким, рассудительным голосом Лоррейн Чалмерз всегда скрывался скверный характер. Она обрушила последний тоненький мостик между собой и дочерью, дав Полли пощечину.
И Полли убежала из дома. Это случилось очень-очень давно — в июле 1970-го.
Она решила немного передохнуть, когда добралась до Денвера, и проработала там до тех пор, пока не родила ребенка в благотворительном заведении, которое пациенты называли Нидл-парком. Она твердо решила отдать ребенка на усыновление, но что-то — быть может, чувство, охватившее ее, когда патронажная сестра принесла его ей после родов, — заставило ее передумать.
Она назвала мальчика Келтоном в честь деда по отцовской линии. Собственное решение оставить ребенка немного испугало ее, поскольку она считала себя разумной практичной девушкой, а между тем ничего из того, что произошло с ней за последний год, не соответствовало этому образу. Прежде всего разумная практичная девушка забеременела без брачных уз, в то время как разумные практичные девушки таких вещей просто не делают. Затем разумная, практичная девушка убежала из дома и родила своего ребенка в городе, где раньше никогда не бывала и о котором ничего не знала. И в довершение всего разумная практичная девушка решила оставить ребенка и взять его с собой в будущую жизнь, которую она себе совершенно не представляла и о которой трудно было даже гадать.