Слово «спасибо» — ни хуя не волшебное.
«Спасибо» может сказать любая масса человеческого тела.
Волшебное слово, точнее фраза это: «если ты хочешь…»
Я буду воровать. Воровать на работе. Воровать у плохих и хороших. У друзей и врагов.
Я буду тратить украденные деньги на выпивку.
Портить все что только возможно испортить.
Незаметно мазать калом все что вы отправляете рот в свой кровный, обязательный обеденный перерыв.
Играть свою роль.
Я делал все это и раньше, но имел совесть и благородство (знаю, что звучит двольно абсурдно)
Однако эти вещи абсолютно не котируются.
Спасибо Леонтьеву. Вспоминая его мне будет легче оправдывать свою тихую подлость.
Очень легко оправдывать свою грязь пожатием плеч и коротким, сухим — «довели»
Леонтьевы изгоняют благородство как бесов.
Пока они живы — все свои благие намерения можно кинуть в очко глубокой, древней уборной.
Я дурак и неудачник, но не настолько чтобы быть цитировать библию, в то время как вокруг меня кипит и бушует охуительно интенсивная оргия.
Каждый день — будет спектаклем. Мой эпизод будет всегда оставаться в тени.
И свое главное: я стану все время врать.
Стану невидимым бесстыдником.
Я — тихий, страшно вежливый молодой человек с хорошими манерами и завидной способностью к мимикрии. Я помогу. Я ободрю советом. Я спрошу как чувствует себя ваш отец, тихо и конфиденциально поинтересуюсь — помогают ли вашей дочери новые антидепрессанты.
И я смогу, определенно смогу сделать так что, ежели что–то неприятное случится с вами, или с вашими честно заработанными денежными знаками — вы никогда не подумаете на меня.
Вы взвесите все «за» и «против» и с убеждением скажете:
— Нет. Сева не мог этого сделать. Он не такой.
Фотограф
С сумасшедшим фотографом Винсентом у меня ассоциируются две вещи. Первая из них — это кучка грибов строчков, которые я обнаружил возле поваленного проволочного забора огромной фабрики, размерами которой восхитился бы сам Маяковский. В то время мы с фотографом работали на складе бумаги, который с вышеупомянутой фабрикой соседствовал.
Строчки росли между валиками спутанной проволоки, кусками досок и всяческого хлама. Как они умудрились вырости в такой неромантичной атмосфере — я понятия не имею. Я принес несколько грибов домой, но ни мои родители, ни я есть их не решились потому–что когда строчки растут так близко от индустриального ада — они несомненно нахватаются от него всяких дурных идей. И это отразится на их химическом составе. Или же как сказал мой отец:
— Да ну их… Еще потравимся к черту…
Вторая ассоциация — книжная. Я понятия не имею, что сейчас делает фотограф: жив ли он, продолжает ли работать, или же рухнул на кровать и не встает с нее как миниатюрная, доходная версия Ильи Муромца. Не знаю. Однако мне почему–то кажется, что в конечно счете жизнь его будет напоминать жалкое существование, которое влачил герой романа Сэмюэла Беккета «Малон Умирает». Фотограф мне видится окутанным неимоверной нищетой, прикованным к постели, безнадежно помешанным и вместе с тем философствующим по мере своих сумеречных умственных сил и ресурсов. Угасая на своем скромном ложе — он будет доставать длинной палкой необходимые ему предметы быта — горшок с супом и ночной горшок. Он будет вспоминать (а может быть даже записывать карандашом) все что случилось с ним за его долгую жизнь.
Мы встретились поневоле. В в две тысячи третьем году — в нашем городе произошла затяжная и безобразная забастовка общественного транспорта. Три месяца автобусного столбняка. Три месяца глубокого сна наземного метро.
Рабочие люди у которых не было машин порядочно пострадали. У нас машина была и я в принципе мог брат ее в любое время, но дело в том, что я боюсь ездить один. Всякое может случиться — разобью родительскую машину и причиню им тихое огорчение. Если бы у меня была своя машина — тогда другое дело. Хотя…наверное тут я вру… Своя машина опять таки к чему–то обязывает. Я ненавижу любую ответственность и с удовольствием шлю ее на хуй при первой же возможности. Я желаю всю свою жизнь оставаться в новичках и не продвигаться по служебной и социальной лестнице ни на сантиметр. Так легче. Я знаю: все это от слабости, но подумайте: раз я слаб, то откуда же у меня возьмутся силы стать сильным?
Во время забастовки я работал в агентстве, которое носило гордое и простое название «Рабочая Сила». Скажу, что быть членом Рабочей Силы или любого другого наемного агентства — это порядочная нервотрепка. Тебе звонят по утрам и направляют в далекие и опасные места с нехитрой, но тяжелой миссией: разгрузить грузовик. С чем будет грузовик — часто держится в тайне. Посудите сами: в Рабочие Руки обычно идет всяческая шушера, алкоголики, наркоманы, анацефалы и вообще — все те, у кого жизнь не удалась ни по каким статьям. Все эти люди по утрам обычно чувствуют себя плохо. Их мучит утренняя рвота и бессильная злоба на все живое. Однако чтобы подкармливать свое освинение и ежевечерний разврат — нужны деньги. И если утром тебе позвонят Рабочие Руки и скажут, что нужно как можно скорее гнать хрен знает куда и разгружать грузовик с гайками и гвоздями — человек может и заартачиться. Взбунтоваться. Не поехать.