— Да и рад бы… Да я бы и с удовольствием… Да вот шишка уже не стоит, блядь… Шишка не стоит…
Автобус возмущен. Какая–то молодая мать кричит, что если он не заткнется — она разобьет ему всю морду. Я в это время (пятнадцатилетний ученик десятого класса) что есть мочи зажимаю пальцами рот: перепил на переменках водки и пива. Водка оказалась бракованной. На следующий день я узнаю, что всю партию торжественно изъяли из ларька через пять минут после того, как я купил ее утром.
Слишком много народу в автобусе, чтобы спокойно исторгнуть непослушную жидкость.
Крик возрастает: оказывается, что мужичонка не только пьян, но еще и сходил по–большому. Запах фекалий, смех, угрозы, кто–то верещит:
— Женщина, не прислоняйтесь к нему! Вы что не видите, что у него?
Мужика с бесполезной шишкой ссаживают около станции железнодорожного депо.
Я смотрю на его недоуменное, сорокоградусное лицо. В это же самое время в моем горле начинается спазм и я быстро раскрываю свой школьных рюкзак. Засовываю в него голову. Освобождаю желудок. Учебники поруганы. Этил и желудочный сок медленно всасываются в физику и уже через пятнадцать минут появляется в химии. Пик концентрации наблюдается в истории, геометрия становится бессвязной, затем следует коматозное состояние алгебры и в итоге смерть природоведения.
Дома, я лежу на кровати как куколка бражника: любое соприкосновение с внешним миром вызывает раздраженные подергивания. Оглохло левое ухо, ревет воспаленное нутро, дается удивительно искренняя клятва не пить, (если выпью — пусть у меня будет рак) которая весело нарушится через два дня.
Время от времени мудрые люди общества выдумывают, что–то полезное и нужное. Вещи без которых нельзя обойтись. Например люди выдумали милицию. Это же надо такое придумать: какой–то процент населения добровольно подвергает свою единственную, неповторимую жизнь ужасным опасностям — дабы сохранить другим людям покой и не дать их в обиду! Вот уж где смелость и героизм. У Солженицына где–то написано, что когда Сталин подходил к трибуне — овации могли продолжаться по десять минут (Александр Исаич конечно мог и преувеличить, но не в этом дело). Мне кажется, что можно когда–нибудь ужаться, подтянуть пояса, потренировать руки и задать своим районным или городским милиционерам не десять, а даже двадцать минут беспрерывных громовых рукоплесканий! Вы будете рукоплескать своим ментам, а мы — своим полицейским (им тоже есть за что похлопать).
Какое исполнение обязанностей! На все сто выкладываются люди! Вот пара анекдотов:
Я ожидаю автобуса (опять автобус!) около станции метро Текстильщики. Нет. Надоели Текстильщики — пусть лучше будет Волгоградский Проспект и вместо автобуса — маршрутное такси.
Так вот: я ожидаю и вижу, как молодой милиционер резво подскакивает к старухе бомжихе, которая нетвердой походкой собирается спуститься в подземный переход. Наверное решил помочь павшей духом и телом старушке? Нет. Все таки это мало реально. Видимо он просто хочет не пустить ее в переход. Сейчас он громко и строго чего–нибудь скажет. Может быть даже присовокупит крепкое словцо.
Нет. Вовсе нет. Внезапно начинается карате. Возвращение дракона. Милиционер встает в боевую стойку и, с красивейшим разворотом, бьет бабку ногой в ухо (она весьма миниатюрная женщина, если не сказать — лилипут). Старушка каркает от неожиданности и рванина на ее голове — что–то вроде платка, сползает на сторону. Она не падает и не кричит — она быстро разворачивается и начинает ковылять прочь от перехода. Она хочет скрыться где–нибудь за ларьком, чтобы зализать раны… Милиционер снова делает разворот (на этот раз с небольшим прыжком) и его начищенный ботинок дает бабке по хребту с такой силой, что из ее пальто, как из старого половика, материализуется облако серой, микробной пыли. Она спотыкается и чудом не становится на карачки. От падения на асфальт ее спасает малый рост и квадратность бывалого тела. Непередаваемое удовольствие написано на румяном лице милиционера. Нарциссизм. Чистейший нарциссизм. Ему нравится свое тело: оно так грациозно и пластично. Не выдержав самоупоения — добрый молодец еще раз подскакивает к теряющей равновесие бабке и уже простым, официальным ударом кулака по лицу, выполняет свою дневную норму показательных выступлений в рукопашном бою.
В девяностых годах милиционеры ограбили и убили сослуживца моего отца. Он шел по улице поздно ночью. Почему бы и не убить? Когда жена и дочка покойного (уже что–то стало известно) пошли в милицейское отделение, чтобы высказать свои робкие подозрения и прояснить ситуацию — их выслушали с вниманием. Возмутились: какой ужас! Какой позорище! Мы обязательно… Мы непременно…