Очень хочется каждодневного комфорта — горячей воды и мягких белых подушек (я их называю «белочками»), а то бы я давно торжественно ушел в лес. Я, болтун, даже знаю место. И еще хочется, чтобы все время немножко хвалили, а кто похвалит в лесу? Рысь? Гриб–зонт? Малая Медведица?
Когда ребенку исполняется семь, или шесть лет — его отдают в школу, чтобы там он научился разным полезным вещам. Так положено у общества. Я тоже не избежал. Десять с половиной классов. Сказка о потерянном времени. Крошечное, нажитое за первые шесть лет жизни «я» — испарилось как дождь на шифере. Солнце спалило все. «Я» вернулось ко мне только на двадцать первом году жизни. Вернулось с трудом.
Чему научила меня школа? Ясно, что не наукам. Читать и писать я умел и до школы — родители постарались. Все что я узнал за свои десять с половиной классов — кануло в лету. Да я и не особенно старался узнать… Я не родился для того, чтобы сидеть в потном классе с тридцатью почти совершенно идентичными шибздиками и зубрить одинаковые с ними вещи. Я хочу знать то, что считаю нужным. Прямо как Шерлок Холмс. Что будет, если прибавить соляную кислоту к серной — мне до лампочки. Сейчас я не знаю что получится если к 2x прибавить 2. И, знаете — мне абсолютно по хую. Слава создателю, что я абсолютно забыл все это помешательство.
Я довольно долго работал на молочной фабрике в «холодильнике». Моя работа заключалась в том, что стоя за металлическим столом, я в полном одиночестве (и почти в полной темноте) считал маленькие, пластиковые пакетики с молоком и со сливками. Двухпроцентные. Отсчитав десять пакетиков молока и десять сливок — я клал их в коробочку. Сии пакетики шли в аэропорт — чтобы стюардессы предлагали «сливочки» пассажирам во время перелета. Кто–то любит кофе со сливками. Потом авиалиния обанкротилась и я перестал считать. Много–много тысяч пакетиков перебрал я своими вечно подрагивающими пальцами. Где вы были? В какие страны летали и кто раскрывал вас?
К чему это я? Да к тому, что оказывается — всему что мне нужно было знать в своей жизни — родители научили меня и до школы. Дроби, иксы, игреки и прочие котангенсы — мне были совершенно не нужны. В темных, холодных закутах молочной фабрики я прекрасно обходился счетом до двадцати.
Что вспоминается мне, когда знакомый голос моих мыслей говорит слово «школа»? Ну хотя бы три каких–нибудь момента…
Первый — я и куча других подростков, сбежав с истории, набиваемся в подъезд девятиэтажки стоящей рядом со школьным двором. В подъезде уже полно других «ребят». Они сидят на ступеньках и первобытными голосами поминают мать, кто–то пьет пиво, кто–то пишет на стенах названия заморских электрических ансамблей. Жильцы дома проходят мимо этого столпотворения молодости со страхом и извиняются на каждом шагу. Им некомфортно. Им тревожно, что какой–нибудь шалун подставит им ножку, или обругает и тогда чувство собственного достоинства взрослого человека обяжет что–нибудь сказать. Начать ругаться. А что получится? Ничего хорошего.
Иногда какой–нибудь доведенный до крайности хозяин квартиры — распахивает дверь, встает в оборонительную позицию и, покраснев, кричит:
— Так! Всем уходить! И чтобы вас тут я больше не видел!
Над ним смеются.
Иногда вызывается милиция. Точнее она вызывается постоянно, но часто уже никто не приезжает. Несколько раз кто–то прокалывал автомобильные шины во дворе. Хозяева автомобилей ходили к школьному директору. Взбешенные. Огорченные до слез.
Я поднимаюсь на площадку второго этажа. Меня качает от выпитого портвейна и водки. На площадке трое человек: парень лет пятнадцати, белесый как опарыш и весь усеянный прыщами, девица со злым, глупым лицом и еще одна молодая девушка лет шестнадцати — она одета в длинное, грязноватое пальто до пят и стоит, привалившись к подоконнику. Она явно не в себе. Голова ее то и дело падает ей на грудь. Она говорит что–то словно сквозь сон. Девица со злым лицом периодически бьет ее по щекам и кричит, что раз та беременна — ей нельзя принимать какую–то там наркоту. Девушка в пальто мычит что–то, не реагируя на увесистые пощечины.
Второй момент:
Мы и мой друг Павлик (с врожденным уродством грудной клетки), совершенно бухие, шатаемся по заснеженному лесу в Переделкино. Прогуляли школу. Уже третий день подряд. Напились коктейлей, пива и вина. Естественно — на ворованные деньги. Нам по тринадцать лет. Для Павлика — это первое настоящее опьянение и поэтому он пребывает в потустороннем состоянии. Двадцать минут назад он купил лампочку в универсаме и начала ее грызть. Я выкинул эту лампочку от греха подальше. Мы болтаем ахинею и чушь. Мы заблудились в лесу и не знаем как выбраться. По дороге домой (ко мне на квартиру) я кулю два литра разливного пива в ларьке. Продолжим праздник.